Светлана Волошина — д-р филологических наук, зав.каф. русского языка ФилФ НИ ТГУ

Анастасия Рулева — старший лаборант каф. русского языка, лаб. общей и сибирской лексикографии, ассистент каф. русского языка ФилФ НИ ТГУ

Карина Чернякова — студентка
4 курса кафедры телерадиожурналистики ВШЖ
НИ ТГУ

Кристина Косова — студентка
4 курса кафедры телерадиожурналистики ВШЖ
НИ ТГУ

Как рассказывают о своём прошлом и настоящем жители исчезающих деревень Томской области и как передают память последующим поколениям. Об этом Софья Ходарина поговорила со Светланой Волошиной, Анастасией Рулевой, Кариной Черняковой и Кристиной Косовой.

Первую беседу со Светланой Волошиной про изучение памяти можно прочитать по ссылке.

— Расскажите о своих проектах.

Светлана: Мы выполняем проект «Сохранение и трансляция памяти
в автобиографиях, воспоминаниях и дневниках жителей Сибири» при поддержке Российского научного фонда (РНФ). Поэтому мы записываем воспоминания разной тематики, среди которых — воспоминания
об исчезнувших или находящихся на грани исчезновения сёлах. Это автобиографические рассказы и воспоминания, которые мы потом изучаем
в аспекте средств языковой репрезентации индивидуальной и коллективной памяти. Важно не только то, что люди помнят, и то, как они помнят,
но и какие языковые средства при этом используют.

Анастасия: Я занимаюсь изучением диалектной коммуникации уже шесть лет, но изучать воспоминания начала недавно. Томский диалектный корпус, которым я пользовалась при написании своих научных работ, состоит
из воспоминаний. Мы также, будучи студентами-бакалаврами, ездили
на практику и записывали их, и, конечно, преимущественно информанты говорили о своём прошлом, вспоминали какие-то моменты из жизни. Интересно работать в рамках этой темы и проекта по изучению сохранения и трансляции памяти, потому что появляются какие-то новые наработки. Память — это в какой-то степени философская вещь. Казалось бы,
ты занимался простым изучением глаголов и форм этих глаголов, а здесь
ты подключаешь к этому ещё «memory studies», изучаешь различные источники, и работа становится богаче и интереснее. Мне очень нравится этим заниматься. Для моего диссертационного исследования это уникальный материал: я изучаю оптативную модальность — способы выражения желаний, мечтаний и намерений в диалектной коммуникации.

Кристина: В рамках нашей дипломной работы на факультете журналистики мы снимаем проект «Карта памяти». Это региональный медиапроект
об исчезающих и исчезнувших деревнях Томской области. Наш медиапроект находится на стыке нескольких жанров и методов: документальный очерк, роуд-муви, устная история и мемориальный нарратив. Каждый выпуск рассчитан на 10–15 минут.

— Кристина, Карина, расскажите подробнее о вашем проекте.

Карина: Пока что у нас отснято два выпуска. Они находятся на этапе монтажа. Если будет спрос у аудитории, будет расширение: создадим канал
с документальными видео. Изначально, когда мы только начали этим заниматься, мы узнали про книжку «Там, где нас нет». Там огромный список деревень Томской области, которые заброшены или полузаброшены,
с описанием их историй. Мы выделили для себя в разных районах Томской области деревни с интересной историей, в которые нам бы хотелось съездить, и со Светланой Владимировной стали уже точечно определяться. Как это происходит? Мы подробнее изучаем информацию о деревне: читаем архивы и примерно накидываем сценарий. Никогда не получается так, что мы приезжаем и прямо по сценарию всё снимаем, потому что это очень непредсказуемая история. Светлана Владимировна помогает найти первого героя, мы с ним связываемся, и от него уже цепной реакцией идёт что-то дальше. Например, первая деревня была Новониколаевка Шегарского района. У нас был номер одного мужчины, а в итоге мы попали в дом
к другому.

— А какими источниками вы ещё пользуетесь?

Кристина:У нас есть эта книжка, какие-то данные из интернета, а что-то нам помогает найти Светлана Владимировна. Мы обращаемся в музеи. В архивы можно ходить, там должна быть какая-то информация, иногда даже хранятся фотографии. Там можно запрашивать информацию. В нашем Шегарском архиве есть домовые книги.

— Вы собираете воспоминания об исчезающих деревнях. Как люди рассказывают о них?

Светлана: Если мы записываем разных людей из одной и той же деревни,
то, конечно, они рассказывают об истории этой деревни и о том, как события, которые там происходили, отразились в судьбах информантов. Как правило, это истории о том, где что находилось: где была школа, где располагались какие-то предприятия и какое значение они имели для жителей села, района, страны. Допустим, в селе был рыбзавод или хлебзавод, или сушзавод по производству «сухата» (брикетов из сушёного картофеля для нужд армии), и практически вся деревня работала на этом предприятии.
А когда предприятие закрылось, людям стало негде работать, и поэтому один из факторов исчезновения деревень — это отсутствие средств
к существованию. У нас есть записи, где абсолютно разные люди рассказывают об одной и той же деревне, и эти воспоминания обладают какими-то общими чертами. Например: «Жили весело, праздновали всем селом. Если похороны — горевали всем селом» — то, что повторяется
в воспоминаниях разных людей.

Кристина: Часто это что-то радостное: воспоминания о детстве, об играх, причём очень красочные, сочные. Рассказывают о праздниках, потому что деревня — это своего рода община, и праздник становится объединяющим людей моментом.

Светлана: Многие информанты отмечают, что сейчас разобщённость, соседи друг друга не знают. «Если раньше деревня была дружная: праздновали вместе, горевали вместе, всё вместе, то сейчас просто максимум здороваемся». Нет такой поддержки, а всё-таки сёла — это такое место, такой социальный конструкт, где эта поддержка от соседей, близких обязательна.

— А как представлена история названия деревень в памяти ваших информантов?

Кристина: В Новониколаевке мы собрали пять версий, почему она имеет такое название. У нас в выпуске пять героев, и каждый уверен, что именно его версия правильная. Новониколаевку переименовали в советское время. Сказали, что назвали в честь Николая Чудотворца, потому что поселенцами были казаки, а у казаков это один из самых почитаемых святых. В музее ещё сказали, что там, на Дону, это очень распространённое название.

Светлана:Но мы не сможем выяснить, какая из версий верная. Память — она на то и память. И для нас важно, как люди помнят.

Кристина: Интересная история с прежним названием Новониколаевки — Роговик. Есть частушка: «Роговишные ребята — жулики, грабители. Ехал дядька на обозе, и того — обидели». Это одна из версий, почему Роговик — потому что там жили «рогатые», своенравные. Ещё есть версия, что первый житель носил фамилию Рогов, но это классика. Ещё есть версия, что все кедры в деревне, как рога, и от этого Роговик. Местные по-особому относятся к кедрачу, потому что верят, что там в древности проводились какие-то языческие обряды. Говорят, что там есть какой-то местный житель, который, если по прогнозу намечается дождь, разгоняет тучи. Насколько это адекватно, мы не знаем, но такая версия имеется. Мужчина, который связан
с кедрачом, сказал, что Новониколаевка — это мистическое место, что там какие-то сверху облака в форме труб, и вот везде идёт дождь,
а в Новониколаевке дождь не идёт.

Светлана: Получается, что каждый местный житель формирует индивидуальный миф о своей деревне. Это могут быть как люди, которые живут в деревне постоянно, так и просто дачники. Но дачи им всё равно достались от родственников, поэтому они чувствуют причастность к этой истории.

— Почему люди остаются в исчезающих деревнях?

Светлана: В исчезающих деревнях живут в основном пожилые люди, и они считают себя последними жителями, говорят: «Мы умрём, и деревня погибнет, и деревня исчезнет, и деревни не станет».

Карина: Мы у них спрашиваем постоянно, почему они продолжают там находиться, даже зимой. В Новониколаевке, например, зимой человек 5–6
от силы находится. Судя по рассказам, сейчас они остаются там не из-за веселья и общности, а наоборот, — «потому что здесь тихо, здесь никто
не трогает, не надо ни с кем общаться».

Анастасия: Это такое добровольное отшельничество, потому что, действительно, информанты признаются, что им так более комфортно жить. Хотя им приходится уезжать в другое село, чтобы просто купить продукты. Это очень тяжело, но они там остаются, им там нравится.

— А похожи ваши информанты на старуху Дарью из распутинского произведения «Прощание с Матёрой»?

Карина: Да, наверное, потому что они ухаживают и за своим домом,
и за местами, которые его окружают. Юрий Владимирович
из Новониколаевки дал нам контакт своей мамы, которая уже
по состоянию здоровья живёт в Томске, и она с такой добротой, теплом отзывалась о своей деревне и сожалела, что там не живёт! Говорила, что она каждый год ждёт лета, чтобы туда вернуться, что сын туда приехал, потому что «корни зовут».

Светлана: Это пожилые люди, старше шестидесяти пяти лет. Многие говорят: «Мы люди земли». В прошлом году летом я была в Нарыме. Там тоже один информант живёт с супругой, он рассказывал, что у него был сосед, который был ему другом. Он недавно умер, и осталась у этого друга жена. И сейчас, если он едет на рыбалку, то ловит рыбу на две семьи: ловит рыбу для себя
и для жены друга. Если весной сажает картошку, то сажает у себя и у неё. Выкапывает тоже у обоих. Вдова друга живёт одна, она болеет, и дедушка, который был моим информантом, ездит на кладбище к своему соседу, ухаживает за его могилой и могилой его родителей.

— А сохраняется в исчезающих деревнях прежний сплочённый образ жизни?

Светлана: Деревни разные есть. Есть деревни, где живут старожилы, и есть деревни, где живут приезжие. В деревнях, где, например, поселились переехавшие в 1990-е годы, жители отмечают, что там каждый
по отдельности живёт, и даже когда какой-то праздник хотят организовать, например, Новый год, не могут собраться. В то же время есть деревни, где немного людей живёт, но они как одна семья.

Карина: Для них важно понимать, что ты за человек. Если просто приезжий, то ты какой-то непонятный, а если этот домик тебе достался от твоей прабабушки, то они уже понимают, кто ты, кто твои родственники, ещё сами расскажут тебе истории про них.

— Почему люди соглашаются быть информантами, особенно если речь идёт о травмирующем опыте прошлого? Почему они считают, что это важно было бы включить в исследование?

Светлана: Одна из наших функций, как нам кажется, — психотерапевтическая. Люди живут в деревне, многим не хватает общения, есть люди, которые живут в одиночестве, и когда вдруг появляются люди, желающие с ними поговорить — для них это такое счастье! Они готовы обо всём рассказать. Кто-то плачет, кто-то говорит: «Вот вы приехали, и мне стало легче». Это своеобразное лечение разговором. Ещё одна из функций — сохранить память. Они не всегда понимают, кто мы, но понимают ценность нашей работы. Многие считают, что мы историки и нам нужны какие-то достоверные данные, говорят, что они не учёные и точные данные сказать
не смогут. А мы им отвечаем, что точные данные нам и не нужны.

Кристина: Нам все, с кем бы мы ни разговаривали, говорят о ценности этого. Например, информант из Шегарского района всю дорогу нам говорила, что мы занимаемся очень важным и правильным делом и что кроме нас никто
в этом не заинтересован. А на самом деле деревня — это то, что формировало каждого из нас. У всех, так или иначе, были предки
из деревни, и страна какое-то время держалась на деревнях. Это то, что сформировало наше нынешнее общество. У каждого пожилого человека
в деревне есть понимание, что эту информацию нужно обязательно передать. Возможно, что мы и являемся своеобразной отдушиной, которая собирает, публикует. А им приятно всем этим делиться. Ведь здорово, когда кто-то интересуется твоими фотографиями и твоей личной историей,
а ты обладаешь опытом, которым хочется поделиться!

Карина: Мы снимаем видеоконтент, и многие нам говорят, что очень классно, что мы именно в таком формате про это рассказываем. Дети сейчас все живут в городах, и они вообще, возможно, не представляют себе, что такое жить в деревне. И нам очень многие говорят, что если дети посмотрят наши фильмы, то они хотя бы фрагментарно будут иметь представление
о том, как раньше люди жили, о том, что у людей не всегда были все блага цивилизации.

Анастасия: Они осознают, что с ними умрёт деревня, поэтому готовы делиться с нами ценной информацией.

— Когда рассказывают о травмирующих событиях прошлого, есть ли какие-то моменты «замалчивания»? Есть ли своя специфика у рассказов
о тяжёлых событиях, связанных с историческими травмами?

Светлана: Ольга Викторовна Фельде, профессор Сибирского федерального университета, которая, пожалуй, одна из первых в Сибири начала изучать
с точки зрения лингвистики воспоминания о ссылке, выделяет три типа рассказывания о тяжёлых событиях. Первый тип — это подробный рассказ, когда повествование начинается ещё с места, откуда ссылали, а потом идёт рассказ о процессе ссылки: «Нас гнали… нас посадили в скотские вагоны… нас привезли, высадили на барже в глухой тайге, это была осень–зима». Дальше информант рассказывает о процессе адаптации, взаимодействии
с местными, а потом уже о современности: как вообще эта ссылка на всю семью повлияла и как они живут сейчас. При этом довольно часто говорят, что на Советскую власть они не обижаются.

Другие воспоминания о ссылке — более компактные. Как правило, это автобиографический рассказ, но в него внедряется какой-то рассказ
о ссылке — эпизод с участием ссыльных. Это либо местные рассказывают
о ссыльных, либо человек, который подвергся ссылке, но это всегда какой-то отдельный эпизод: кто-то кому-то помог, кто-то что-то сделал и т. п.

Третий тип — рассказы, которые характеризуются не только и не столько фактологической точностью, сколько аксиологической направленностью. Положительную оценку получают трудолюбие, честность, а отрицательную — жестокость и малодушие представителей власти. Всё-таки встречается такая оценка. Также отрицательную оценку получает лень. Работа и труд для них — одна из самых популярных тем, одно из главных достоинств.

Особенность коммуникативной ситуации заключается в том, что и у нас,
и у информантов ограничено время. В такой ситуации при рассказе о себе они, конечно, выбирают основные, по их мнению, вехи своей биографии.
И потом, они же тоже на нас смотрят, тоже изучают и думают: «А можно ли
им что-то рассказать или нет?» Соответственно, что-то замалчивается —
в обществе по-прежнему сохраняется страх репрессий. Они так и говорят: «Вот я вам сейчас нарассказываю, а меня приедут и заберут!» или «Ишь, чего захотели? Не расскажу!»

Анастасия: Это вообще характерно для рассказов наших информантов. Вот
я записывала свою бабушку. Она, конечно, не была в ссылке, но всё равно,
у неё тяжёлая жизнь. При этом она постоянно говорит: «Нет, моя жизнь ещё не тяжёлая! Вот у моих родителей, которые пережили военные годы, у них тяжёлая жизнь была».

— Есть очевидцы событий, а есть наследники памяти о них. Как рассказывают наследники о событиях, которые с ними не происходили? Чувствуют ли они себя причастными к этим событиям?

Светлана: Что касается детей, то это называется «постпамятью». Они, конечно, стараются воспроизвести максимально точно, что говорили
им их родители, дедушки, бабушки. Они таким образом ещё возвышают свой статус, чувствуют себя единственными носителями этой памяти. В Нарыме
я общалась с дедушкой, который сам Сталина не видел, но работал
с человеком, у которого в доме он жил. Сталин отбывал ссылку в Нарыме, где его поселили в доме Алексеевых, один из которых (Яков Агафонович) позже спас Сталина из этой ссылки, увёз его ночью по реке. Яков Агафонович приходил к дедушке, с которым я общалась, чтобы вместе ходить на рыбалку. Мой информант просто рыбачил с Яковом Агафоновичем, но он себя чувствует хранителем этой памяти, причастным к этим событиям, хоть как-то, но причастным.