08.04.2026
Каролина Боттески — кандидат филологических наук, преподаватель ФИЯ ТГУ, модератор разговорных клубов (итальянского, английского —
по вторникам — и совсем недавно также немецкого) при Международном ресурсном центре Научной библиотеки ТГУ
по вторникам — и совсем недавно также немецкого) при Международном ресурсном центре Научной библиотеки ТГУ
«В Россию можно только верить»:
беседа с Каролиной Боттески
беседа с Каролиной Боттески
Каролина обучалась в аспирантуре на Филологическом факультете ТГУ (2022–2025 гг.) и защитила диссертацию на тему «Итальянская тема в русской словесности 1890–1910-х гг.: рецептивные, переводческие и имагологические аспекты» (2025 г.) под руководством Ольги Борисовны Лебедевой. Каролина рассказала о любимых книгах, об адаптации к российским реалиям,
о тонкостях взаимодействия русской и итальянской культур, а также о том, почему она решила выбрать снежную Сибирь взамен солнечной Италии.
— Расскажите, как вы попали в Томск и почему выбрали именно филологический факультет?
— Я начала изучать русский язык в университете в Италии. И до этого у меня было желание посетить Россию, но как турист. В магистратуре у меня появилась такая возможность. У нас в университете Вероны была программа студенческого обмена — Worldwide Study, я подала заявку на конкурс
и выбрала именно Томск и ТГУ. К сожалению, началась пандемия. Студенческий обмен проходил в онлайн-формате. Именно в это время
я познакомилась с ТГУ и поняла, что хочу поступить в аспирантуру именно
в Россию. В конце концов, сюда я и попала.
— Почему итальянские студенты меняют солнце на снег?
— Все студенты, которые решили поехать в Россию, выбрали зимний
семестр — мы хотели пережить русскую зиму. В самом начале было тяжело, потому что моё тело не было готово. Но сейчас я люблю сибирскую зиму
и шагаю по Томску с радостью, даже когда здесь минус сорок. Зима
в Италии — это другая зима. Когда мне звонят из Италии и говорят, что там очень холодно, это значит, что там минус шесть, минус два, но все равно
не минус тридцать! Я постоянно отвечаю: «Ну, это весна — минус шесть!».
— Как проходила ваша адаптация к социокультурным реалиям России? Помогал ли вам в этом университет?
— Адаптация — это длинный, трудный процесс, многоэтапный. После приезда в Томск, во время заселения в общежитие мы встретились
со студентом-волонтером, чтобы осмотреть университет. Мы решали главные вопросы, важные для всех иностранцев: как купить сим-карту или открыть банковский счет, как найти разные корпуса в университете, как сделать пропуск. Также есть разные отделы в университете: они работают
с иностранцами не только в первый год, но и в дальнейшем. Каждый год
у нас есть разные бюрократические моменты, которые нужно решать. Конечно, университет очень в этом помогает.
— Что самое непонятное для вас в нашей культуре?
— Честно говоря, я не знаю. В самом начале у меня был тотальный культурный шок. Со временем я поняла знаменитую цитату Тютчева:
«В Россию можно только верить».
— Есть ли у вас какие-то интересные истории, связанные с первыми днями в городе?
— Сразу после приезда я не представляла, где живу. Я узнала свой новый адрес — Буяновский переулок. И вот я, как итальянка, сразу представила, что переулок — это что-то маленькое, узкое. Но когда я в первый раз действительно оказалась по адресу, сразу подумала: как это возможно, это не переулок, это огромная дорога! Я была не уверена и в том, что правильно помнила перевод слова «переулок». Перепроверила в словаре — всё правильно. Это был один из первых шоков.
— Появились ли у вас новые привычки за время пребывания в России?
— Теперь я постоянно пью чай. Даже летом, в Италии, когда на улице сорок пять градусов, я всё равно хочу чая.
— А к чему ещё пришлось привыкать в Томске?
— Передавать карточку [за проезд в общественном транспорте]. Сначала это был шок. В одну из моих первых поездок на автобусе кто-то сказал мне: «Дайте, пожалуйста, вашу карту», я спросила: «Почему?! Как?!» Потом я очень внимательно следила за тем, чтобы она вернулась ко мне.
— А какие итальянские привычки у вас замечают?
— Есть стереотип, что итальянцы часто используют жесты. На самом деле это не так. Но сейчас я действительно начала активно жестикулировать, особенно когда веду разговорный клуб, чтобы меня лучше понимали. Люди сразу говорят: «Вы из Италии!», «А как вы поняли?», «Вы используете жесты».
Как-то раз был такой челлендж: «Каролина, пожалуйста, попробуйте говорить без жестов». Это было во время клуба. Я согласилась и увидела, что студенты смотрят на меня, но не реагируют, не понимают. Поэтому
я не понимаю, как можно объяснять что-то без жестов. Студенты сразу говорят: «Каролина, делайте как все итальянцы: жесты, пожалуйста».
Но вообще-то мы не так часто используем жесты. Иногда сильно жестикулировать считается даже невежливым. В основном они используются в неформальных ситуациях.
— В своих работах вы характеризуете итальянский миф, сложившийся
в русской литературе еще в эпоху романтизма и продолжавший своё существование до XX в. Как вы думаете, сейчас этот миф существует?
Он сохранил черты романтического?
— Стереотипы и наше воображение помогают нам понять то, чего
мы не знаем. Конечно, и в современном восприятии Италии сохраняются некоторые романтические представления — многие из них пришли
из прошлого. Есть дихотомия восприятия: туристическая рецепция Италии
и рецепция тех людей, которые там живут, работают, учатся (это уже другой вид жизни). Поэтому итальянский миф продолжает существовать, хотя
бы в туристических впечатлениях: «dolce vita», пицца, красота, эмоциональность, жесты и так далее. Но Италия, как все другие страны —
многослойный организм. Поэтому да, романтизированная картина
об Италии продолжает существовать. Но глубокое понимание страны возникает только после длительного пребывания в ней.
— А было ли страшно из-за какого-то стереотипа ехать в Россию?
— Нет. До переезда мы обсуждали частые стереотипы. Например, стереотип о том, что люди в России не улыбаются — это совсем не так. Большинство людей, которых я встретила в Томске, всегда приветствуют меня с улыбкой
и готовы помочь. Поэтому нет, стереотипов, связанных с русским характером,
у меня не было.
— Продолжая тему культурных различий: какая ваша любимая итальянская еда? И какую еду вы полюбили в России?
— На самом деле, мне очень нравится пицца с ананасами! Но моё любимое итальянское блюдо не очень известно за границей — это пассателли. Мои любимые российские блюда — блины и разные супы. Особенно борщ.
— Какие ваши любимые места в Томске?
— Для меня это музей книги в Научной библиотеке и набережная Томи.
— А с чего вы начинали чтение русской литературы? Какой автор стал для Вас первым на русском языке и на итальянском?
— Первый русский автор на итальянском — это Михаил Лермонтов и его книга «Герой нашего времени». В университете мы читали отрывки
на русском из «Мцыри». Было тяжело, потому что у нас не было достаточно знаний языка. И мы всё старались переводить, но ничего не понимали.
Первое произведение, которое я полностью читала на русском, было связано с моей дипломной работой. Это был «Крокодил Гена и его друзья».
Я люблю детскую литературу, её проще читать в оригинале. Также мне очень нравится «Дядя Фёдор, пёс и кот» Эдуарда Успенского. Первым
автором-классиком, которого я читала сразу на русском, был Гоголь. В самом начале изучения языка мы получали подсказки от преподавателей
и профессоров. А потом начали слушать и читать текст, понимать нюансы,
и где я их не понимала, там смотрела пояснения онлайн.
— Какие ваши любимые книги, писатели? Может быть, не только
из русской литературы.
— Это самый сложный вопрос для меня, потому что мне сложно выбрать.
Я вообще люблю читать, и мне очень нравится держать книгу в руках, перелистывать страницы, чувствовать её вес. Я не могу выбрать авторов или книги, но есть некоторые писатели, которые занимают особое место в моей личной библиотеке. Конечно, это Михаил Лермонтов, потому что его книга была первой из русской литературы, которую я прочитала. Для меня это кусочек моего сердца, потому что с неё всё началось. Среди других любимых авторов есть Алессандро Барикко, Уго Фосколо, Гёте, Томас Харди, Шекспир, Джеймс Джойс, а также Виктор Ерофеев, Венедикт Ерофеев, Сергей Довлатов и Чинуа Ачебе. Но этот список может продолжаться бесконечно.
— А есть ли какие-нибудь нелитературные источники, которые помогали в изучении языка? Может быть, фильмы, песни?
— Мы начинали знакомство с культурой и языком с советских фильмов: «Служебный роман», «Бриллиантовая рука», «Ирония судьбы» и так далее. Преподаватели хотели, чтобы мы понимали шутки и крылатые выражения. Фильмы, музыка — это культурные продукты эпохи, мне кажется, что в них очень высокий уровень качества языка, поэтому они помогают понять, как говорить правильно. У нас были разные курсы, связанные с русским
и литературой, и большую роль в них играла культура. Нужно понимать культуру той или иной эпохи, поэтому мы изучали разные формы
её выражения.
Но если речь идёт о музыке… я люблю советскую рок-поэзию. Мне также нравится Янка Дягилева. И я обожаю Владимира Высоцкого. И кстати, он был моим «учителем» русского языка. Для того, чтобы узнать любой иностранный язык, нельзя просто изучить грамматику, поэтому я слушала разную музыку.
— Сначала вы читали русскую литературу на итальянском, а потом, соответственно, на русском. Есть ли разница восприятия? Влияет
ли перевод на чтение и восприятие произведения? Изменилось
ли отношение к литературе при чтении в оригинале?
— Да, конечно, есть существенная разница в восприятии русской литературы в переводе, то есть на итальянском, и в оригинале. Когда
я начала читать русские произведения, я брала итальянские переводы. В это время я только начала изучать русский язык, и у меня не хватало словарного запаса для того, чтобы читать художественную литературу. Например, когда
я пробовала читать «Героя нашего времени», ощущение было совсем другим, и было очень трудно. Я перечитывала фразы по пять-шесть раз и более, чтобы просто понять их смысл. Позже я начала понимать, какие культурные элементы, реалии использовал автор, которых в переводе не существует. Это, конечно, уже другое ощущение. Перевод — это интерпретация. Даже когда перевод блестящий — всё равно это интерпретация. Переводчик тоже творец, и он всё равно вмешивается.
Отношение к произведениям, конечно, изменилось. Некоторые тексты, которые я в переводе считала очень тяжелыми, в оригинале показались легче. А иногда то, что мне нравится в переводе, может не понравиться
в оригинале. Конечно, здесь вопрос не только во вкусе, но также в языковых трудностях и так далее.
— Что вы читаете сейчас?
— Сейчас я читаю литературу, связанную с научной деятельностью, травелоги рубежа XIX–XX вв. и научные статьи по теме. Книги, не связанные
с наукой сейчас, к сожалению, не читаю. Я хочу вернуть эту привычку,
но каждый раз, когда беру книгу, то начинаю размышлять и сразу возвращаюсь в научную сферу.
— Вы учились в Италии, вы учились в России. Есть ли принципиальная разница в университетском образовании?
— Я думаю, что мне некорректно сравнивать высшее образование в России и в Италии, потому что в Италии я училась на бакалавриате, потом
в магистратуре, а в России — в аспирантуре. Аспирантура — это уже другое. Чтобы выявить разницу, было бы идеально учиться на бакалавриате или
в магистратуре и в России, и в Италии. По моему личному опыту, подходы
к структурированию русской литературы здесь, в Томске, и в Италии сильно различаются. В Италии курсы по русской литературе составлялись не по хронологии, а по тематике, поэтому тема курса могла звучать как «Русская литература о Кавказе». Но это зависело от программы, на структуру влияли
и решение профессора, и другие факторы.
— Дает ли вам погружение в российский научный процесс новую перспективу для изучения итальянской литературы?
— Да. Но опять же, это непростой вопрос. Конечно, погружённость
в российский научный процесс дает новые перспективы и меняет уже имеющиеся взгляды.
Когда человек живёт в другом пространстве, другой стране, для него это выход из своей зоны комфорта. Это одновременно и выгодно, и сложно. Потому что итальянская литература для меня — родная почва, я с детства начала ее понимать и ощущать. Мне может быть трудно смотреть на нее объективно — надо учитывать то, что я уже знаю, но до определенной степени. Надо смотреть чуть-чуть дальше, понимать и принимать другую точку зрения. А это не так просто.
— Что значит для вас быть ученой?
— Это достижение, но не только. Для меня быть ученой — это знание, это любопытство. Я верю, что каждый раз, когда мы читаем книгу, возникает новая рецепция, новая интерпретация. Ученый — это любопытный человек, который всегда проводит исследования и каждый раз готов менять точки зрения, понимать, что могут возникнуть новые гипотезы. Даже то, что
я сказала сейчас, может поменяться через тридцать минут.
— Ольга Борисовна как научный руководитель — кто она для вас? Она «итальянка» или «русская»?
— Ольга Борисовна — это Ольга Борисовна. Она огромный учёный. Каждый раз, когда я разговариваю с ней, я постоянно хочу записать что-то из её слов. Она обладает огромным знанием — даже не знаю, как иначе выразить.
И прекрасно понимает итальянскую душу, менталитет. Когда Ольга Борисовна работает над итальянским текстом — она как итальянка, знающая все языковые нюансы. Но потом, когда начинается квалитативный анализ, она становится чисто филологом. Каждый год я посещаю её курсы
и конспектирую их. Для меня это возможность узнать что-то новое.
— Откуда появилась тема вашей диссертации? Это был ваш личный интерес или предложение кафедры? Какой корпус текстов вы брали
для изучения?
— Я начну с последнего вопроса. То, что я изучаю в периодике — это только художественная литература, переводы художественных текстов. Но если
мы говорим о имагологии и о травелогах разных русских путешественников, тогда перспектива меняется. В них есть образ Италии в России рубежа
XIX–XX вв., и есть два направления их интерпретации. Первое
направление — это романтическая линия: описание Италии, красота Италии, архитектура, искусство и всё то, что мы можем включить в понятие «Италия»: «пейзаж души», «храм древностей» и так далее. Руины, что тоже связано
с гран-туром, и вся эта традиция. И вторая линия — это уже энциклопедическая, антропологическая линия. Там уже есть произведения, рукописи, где описывается Италия как настоящая страна: там есть история,
и есть культура. Это не просто романтизированная картина. Всё это больше связано с южной Италией, потому что фокус моего исследования был именно на южно-итальянском пространстве. Вероятно, что такая картина существует тоже для центральной части Италии и для севера.
Но до Северной Италии я пока не дошла.
Теперь к теме. Её формулирование было сложным процессом. Конечно, она должна была быть связана с Италией — это облегчало работу. В то время
у меня была потребность анализировать переводы итальянской
литературы — отсюда понемногу сформировалась диссертация в том виде,
в каком она есть сейчас.
— В вашей диссертации и в сопутствующих работах мы заметили частое возникновение социологического аспекта: женщины в литературе, женщины между «женственностью» и феминизмом. Отнесли бы вы свои работы к феминистскому литературоведению и считаете
ли продуктивным такой, гендерный подход?
— В качестве материала для диссертации я брала творчество двух писательниц: Ады Негри и Матильды Серао. Поэтому естественно, что
в исследованиях присутствовала гендерная составляющая. Однако цели работать именно с феминистской литературой у меня не было. Я считаю, что гендерная перспектива — это один из научных инструментов, который позволяет учитывать исторические обстоятельства, иначе остающиеся неучтёнными. Вхождение женщин в литературу — это многослойный
и сложный вопрос, механизмы которого необходимо понимать и учитывать.
В моей работе я уделяю этому вопросу много внимания, поскольку интерпретация общественной позиции некоторых женщин-авторов до сих пор вызывает сомнения. Некоторых писательниц с уверенностью можно назвать феминистками. С другими всё более неопределённо. Одни отстаивают феминистскую позицию и в художественной литературе,
и в публицистике. Другие принимают феминистскую позицию, когда пишут романы, рассказы, но в газетах, журналах продолжают поддерживать консервативные взгляды.
— Продолжая тему гендерных исследований: в какой момент в Италии начинает развиваться женская литература, писательство?
— Хотя женское письмо в Италии существовало уже до объединения страны, его значимое появление в публичной сфере связано с периодом Рисорджименто и последующими годами после 1861 года, когда социальные и образовательные изменения предоставили женщинам новые возможности. В этот момент создаётся потребность создать не только новых итальянцев, но и новых итальянок. Поэтому появляются женские литературные фигуры, чисто женские литературные журналы. В это время женщины увидели пробел в сфере материалов для этих журналов
и воспользовались им, чтобы жить как авторы и зарабатывать как авторы.
— Судя по статистике, собранной в вашей диссертации,
конец XIX–нач. XX вв. были очень продуктивным периодом для культурного обмена между Италией и Россией. Что, по-вашему, сближает российскую и итальянскую культуры, почему они так активно взаимодействуют?
— Рассматривая тексты, отобранные для диссертации, я задавалась вопросом: почему переводчики выбрали именно то, а не иное произведение? И почему они выбирали именно таких авторов: разных,
но имеющих некие скрытые сходства?
Мне кажется, основное сходство между русской и итальянской культурной средой рубежа веков состоит в попытках изобразить новую реальность. Так, Матильда Серао и Ада Негри писали о повседневной жизни. При этом восприятие их произведений современными читателями и переводчиками не всегда было адекватным: например, Аду Негри нередко описывали как социалистку, что отражало тенденции времени, хотя она не была социалисткой, а просто изображала свой жизненный опыт.
Второе сходство касается формы: в Италии большинство переводных произведений того периода — новеллы, а в России популярностью пользовалась малая проза, прежде всего рассказы. Опять же, чтобы продать газету и приложение, издателю нужно было дать читателям то, что было
бы им интересно. И, обобщая, можно сказать, что темы, отобранные переводчиками, были актуальны и для русской, и для итальянской публики.
— Наш последний вопрос — про планы на будущее. Планируете
ли вы оставаться в России, в Томске? Продолжать научную деятельность?
— Да, мне бы хотелось остаться именно в Томске, потому что мне очень нравится этот город. Я считаю, что это крайне культурное место с интеллектуальной атмосферой. И я хотела бы здесь жить и продолжать работать в сфере науки.
о тонкостях взаимодействия русской и итальянской культур, а также о том, почему она решила выбрать снежную Сибирь взамен солнечной Италии.
— Расскажите, как вы попали в Томск и почему выбрали именно филологический факультет?
— Я начала изучать русский язык в университете в Италии. И до этого у меня было желание посетить Россию, но как турист. В магистратуре у меня появилась такая возможность. У нас в университете Вероны была программа студенческого обмена — Worldwide Study, я подала заявку на конкурс
и выбрала именно Томск и ТГУ. К сожалению, началась пандемия. Студенческий обмен проходил в онлайн-формате. Именно в это время
я познакомилась с ТГУ и поняла, что хочу поступить в аспирантуру именно
в Россию. В конце концов, сюда я и попала.
— Почему итальянские студенты меняют солнце на снег?
— Все студенты, которые решили поехать в Россию, выбрали зимний
семестр — мы хотели пережить русскую зиму. В самом начале было тяжело, потому что моё тело не было готово. Но сейчас я люблю сибирскую зиму
и шагаю по Томску с радостью, даже когда здесь минус сорок. Зима
в Италии — это другая зима. Когда мне звонят из Италии и говорят, что там очень холодно, это значит, что там минус шесть, минус два, но все равно
не минус тридцать! Я постоянно отвечаю: «Ну, это весна — минус шесть!».
— Как проходила ваша адаптация к социокультурным реалиям России? Помогал ли вам в этом университет?
— Адаптация — это длинный, трудный процесс, многоэтапный. После приезда в Томск, во время заселения в общежитие мы встретились
со студентом-волонтером, чтобы осмотреть университет. Мы решали главные вопросы, важные для всех иностранцев: как купить сим-карту или открыть банковский счет, как найти разные корпуса в университете, как сделать пропуск. Также есть разные отделы в университете: они работают
с иностранцами не только в первый год, но и в дальнейшем. Каждый год
у нас есть разные бюрократические моменты, которые нужно решать. Конечно, университет очень в этом помогает.
— Что самое непонятное для вас в нашей культуре?
— Честно говоря, я не знаю. В самом начале у меня был тотальный культурный шок. Со временем я поняла знаменитую цитату Тютчева:
«В Россию можно только верить».
— Есть ли у вас какие-то интересные истории, связанные с первыми днями в городе?
— Сразу после приезда я не представляла, где живу. Я узнала свой новый адрес — Буяновский переулок. И вот я, как итальянка, сразу представила, что переулок — это что-то маленькое, узкое. Но когда я в первый раз действительно оказалась по адресу, сразу подумала: как это возможно, это не переулок, это огромная дорога! Я была не уверена и в том, что правильно помнила перевод слова «переулок». Перепроверила в словаре — всё правильно. Это был один из первых шоков.
— Появились ли у вас новые привычки за время пребывания в России?
— Теперь я постоянно пью чай. Даже летом, в Италии, когда на улице сорок пять градусов, я всё равно хочу чая.
— А к чему ещё пришлось привыкать в Томске?
— Передавать карточку [за проезд в общественном транспорте]. Сначала это был шок. В одну из моих первых поездок на автобусе кто-то сказал мне: «Дайте, пожалуйста, вашу карту», я спросила: «Почему?! Как?!» Потом я очень внимательно следила за тем, чтобы она вернулась ко мне.
— А какие итальянские привычки у вас замечают?
— Есть стереотип, что итальянцы часто используют жесты. На самом деле это не так. Но сейчас я действительно начала активно жестикулировать, особенно когда веду разговорный клуб, чтобы меня лучше понимали. Люди сразу говорят: «Вы из Италии!», «А как вы поняли?», «Вы используете жесты».
Как-то раз был такой челлендж: «Каролина, пожалуйста, попробуйте говорить без жестов». Это было во время клуба. Я согласилась и увидела, что студенты смотрят на меня, но не реагируют, не понимают. Поэтому
я не понимаю, как можно объяснять что-то без жестов. Студенты сразу говорят: «Каролина, делайте как все итальянцы: жесты, пожалуйста».
Но вообще-то мы не так часто используем жесты. Иногда сильно жестикулировать считается даже невежливым. В основном они используются в неформальных ситуациях.
— В своих работах вы характеризуете итальянский миф, сложившийся
в русской литературе еще в эпоху романтизма и продолжавший своё существование до XX в. Как вы думаете, сейчас этот миф существует?
Он сохранил черты романтического?
— Стереотипы и наше воображение помогают нам понять то, чего
мы не знаем. Конечно, и в современном восприятии Италии сохраняются некоторые романтические представления — многие из них пришли
из прошлого. Есть дихотомия восприятия: туристическая рецепция Италии
и рецепция тех людей, которые там живут, работают, учатся (это уже другой вид жизни). Поэтому итальянский миф продолжает существовать, хотя
бы в туристических впечатлениях: «dolce vita», пицца, красота, эмоциональность, жесты и так далее. Но Италия, как все другие страны —
многослойный организм. Поэтому да, романтизированная картина
об Италии продолжает существовать. Но глубокое понимание страны возникает только после длительного пребывания в ней.
— А было ли страшно из-за какого-то стереотипа ехать в Россию?
— Нет. До переезда мы обсуждали частые стереотипы. Например, стереотип о том, что люди в России не улыбаются — это совсем не так. Большинство людей, которых я встретила в Томске, всегда приветствуют меня с улыбкой
и готовы помочь. Поэтому нет, стереотипов, связанных с русским характером,
у меня не было.
— Продолжая тему культурных различий: какая ваша любимая итальянская еда? И какую еду вы полюбили в России?
— На самом деле, мне очень нравится пицца с ананасами! Но моё любимое итальянское блюдо не очень известно за границей — это пассателли. Мои любимые российские блюда — блины и разные супы. Особенно борщ.
— Какие ваши любимые места в Томске?
— Для меня это музей книги в Научной библиотеке и набережная Томи.
— А с чего вы начинали чтение русской литературы? Какой автор стал для Вас первым на русском языке и на итальянском?
— Первый русский автор на итальянском — это Михаил Лермонтов и его книга «Герой нашего времени». В университете мы читали отрывки
на русском из «Мцыри». Было тяжело, потому что у нас не было достаточно знаний языка. И мы всё старались переводить, но ничего не понимали.
Первое произведение, которое я полностью читала на русском, было связано с моей дипломной работой. Это был «Крокодил Гена и его друзья».
Я люблю детскую литературу, её проще читать в оригинале. Также мне очень нравится «Дядя Фёдор, пёс и кот» Эдуарда Успенского. Первым
автором-классиком, которого я читала сразу на русском, был Гоголь. В самом начале изучения языка мы получали подсказки от преподавателей
и профессоров. А потом начали слушать и читать текст, понимать нюансы,
и где я их не понимала, там смотрела пояснения онлайн.
— Какие ваши любимые книги, писатели? Может быть, не только
из русской литературы.
— Это самый сложный вопрос для меня, потому что мне сложно выбрать.
Я вообще люблю читать, и мне очень нравится держать книгу в руках, перелистывать страницы, чувствовать её вес. Я не могу выбрать авторов или книги, но есть некоторые писатели, которые занимают особое место в моей личной библиотеке. Конечно, это Михаил Лермонтов, потому что его книга была первой из русской литературы, которую я прочитала. Для меня это кусочек моего сердца, потому что с неё всё началось. Среди других любимых авторов есть Алессандро Барикко, Уго Фосколо, Гёте, Томас Харди, Шекспир, Джеймс Джойс, а также Виктор Ерофеев, Венедикт Ерофеев, Сергей Довлатов и Чинуа Ачебе. Но этот список может продолжаться бесконечно.
— А есть ли какие-нибудь нелитературные источники, которые помогали в изучении языка? Может быть, фильмы, песни?
— Мы начинали знакомство с культурой и языком с советских фильмов: «Служебный роман», «Бриллиантовая рука», «Ирония судьбы» и так далее. Преподаватели хотели, чтобы мы понимали шутки и крылатые выражения. Фильмы, музыка — это культурные продукты эпохи, мне кажется, что в них очень высокий уровень качества языка, поэтому они помогают понять, как говорить правильно. У нас были разные курсы, связанные с русским
и литературой, и большую роль в них играла культура. Нужно понимать культуру той или иной эпохи, поэтому мы изучали разные формы
её выражения.
Но если речь идёт о музыке… я люблю советскую рок-поэзию. Мне также нравится Янка Дягилева. И я обожаю Владимира Высоцкого. И кстати, он был моим «учителем» русского языка. Для того, чтобы узнать любой иностранный язык, нельзя просто изучить грамматику, поэтому я слушала разную музыку.
— Сначала вы читали русскую литературу на итальянском, а потом, соответственно, на русском. Есть ли разница восприятия? Влияет
ли перевод на чтение и восприятие произведения? Изменилось
ли отношение к литературе при чтении в оригинале?
— Да, конечно, есть существенная разница в восприятии русской литературы в переводе, то есть на итальянском, и в оригинале. Когда
я начала читать русские произведения, я брала итальянские переводы. В это время я только начала изучать русский язык, и у меня не хватало словарного запаса для того, чтобы читать художественную литературу. Например, когда
я пробовала читать «Героя нашего времени», ощущение было совсем другим, и было очень трудно. Я перечитывала фразы по пять-шесть раз и более, чтобы просто понять их смысл. Позже я начала понимать, какие культурные элементы, реалии использовал автор, которых в переводе не существует. Это, конечно, уже другое ощущение. Перевод — это интерпретация. Даже когда перевод блестящий — всё равно это интерпретация. Переводчик тоже творец, и он всё равно вмешивается.
Отношение к произведениям, конечно, изменилось. Некоторые тексты, которые я в переводе считала очень тяжелыми, в оригинале показались легче. А иногда то, что мне нравится в переводе, может не понравиться
в оригинале. Конечно, здесь вопрос не только во вкусе, но также в языковых трудностях и так далее.
— Что вы читаете сейчас?
— Сейчас я читаю литературу, связанную с научной деятельностью, травелоги рубежа XIX–XX вв. и научные статьи по теме. Книги, не связанные
с наукой сейчас, к сожалению, не читаю. Я хочу вернуть эту привычку,
но каждый раз, когда беру книгу, то начинаю размышлять и сразу возвращаюсь в научную сферу.
— Вы учились в Италии, вы учились в России. Есть ли принципиальная разница в университетском образовании?
— Я думаю, что мне некорректно сравнивать высшее образование в России и в Италии, потому что в Италии я училась на бакалавриате, потом
в магистратуре, а в России — в аспирантуре. Аспирантура — это уже другое. Чтобы выявить разницу, было бы идеально учиться на бакалавриате или
в магистратуре и в России, и в Италии. По моему личному опыту, подходы
к структурированию русской литературы здесь, в Томске, и в Италии сильно различаются. В Италии курсы по русской литературе составлялись не по хронологии, а по тематике, поэтому тема курса могла звучать как «Русская литература о Кавказе». Но это зависело от программы, на структуру влияли
и решение профессора, и другие факторы.
— Дает ли вам погружение в российский научный процесс новую перспективу для изучения итальянской литературы?
— Да. Но опять же, это непростой вопрос. Конечно, погружённость
в российский научный процесс дает новые перспективы и меняет уже имеющиеся взгляды.
Когда человек живёт в другом пространстве, другой стране, для него это выход из своей зоны комфорта. Это одновременно и выгодно, и сложно. Потому что итальянская литература для меня — родная почва, я с детства начала ее понимать и ощущать. Мне может быть трудно смотреть на нее объективно — надо учитывать то, что я уже знаю, но до определенной степени. Надо смотреть чуть-чуть дальше, понимать и принимать другую точку зрения. А это не так просто.
— Что значит для вас быть ученой?
— Это достижение, но не только. Для меня быть ученой — это знание, это любопытство. Я верю, что каждый раз, когда мы читаем книгу, возникает новая рецепция, новая интерпретация. Ученый — это любопытный человек, который всегда проводит исследования и каждый раз готов менять точки зрения, понимать, что могут возникнуть новые гипотезы. Даже то, что
я сказала сейчас, может поменяться через тридцать минут.
— Ольга Борисовна как научный руководитель — кто она для вас? Она «итальянка» или «русская»?
— Ольга Борисовна — это Ольга Борисовна. Она огромный учёный. Каждый раз, когда я разговариваю с ней, я постоянно хочу записать что-то из её слов. Она обладает огромным знанием — даже не знаю, как иначе выразить.
И прекрасно понимает итальянскую душу, менталитет. Когда Ольга Борисовна работает над итальянским текстом — она как итальянка, знающая все языковые нюансы. Но потом, когда начинается квалитативный анализ, она становится чисто филологом. Каждый год я посещаю её курсы
и конспектирую их. Для меня это возможность узнать что-то новое.
— Откуда появилась тема вашей диссертации? Это был ваш личный интерес или предложение кафедры? Какой корпус текстов вы брали
для изучения?
— Я начну с последнего вопроса. То, что я изучаю в периодике — это только художественная литература, переводы художественных текстов. Но если
мы говорим о имагологии и о травелогах разных русских путешественников, тогда перспектива меняется. В них есть образ Италии в России рубежа
XIX–XX вв., и есть два направления их интерпретации. Первое
направление — это романтическая линия: описание Италии, красота Италии, архитектура, искусство и всё то, что мы можем включить в понятие «Италия»: «пейзаж души», «храм древностей» и так далее. Руины, что тоже связано
с гран-туром, и вся эта традиция. И вторая линия — это уже энциклопедическая, антропологическая линия. Там уже есть произведения, рукописи, где описывается Италия как настоящая страна: там есть история,
и есть культура. Это не просто романтизированная картина. Всё это больше связано с южной Италией, потому что фокус моего исследования был именно на южно-итальянском пространстве. Вероятно, что такая картина существует тоже для центральной части Италии и для севера.
Но до Северной Италии я пока не дошла.
Теперь к теме. Её формулирование было сложным процессом. Конечно, она должна была быть связана с Италией — это облегчало работу. В то время
у меня была потребность анализировать переводы итальянской
литературы — отсюда понемногу сформировалась диссертация в том виде,
в каком она есть сейчас.
— В вашей диссертации и в сопутствующих работах мы заметили частое возникновение социологического аспекта: женщины в литературе, женщины между «женственностью» и феминизмом. Отнесли бы вы свои работы к феминистскому литературоведению и считаете
ли продуктивным такой, гендерный подход?
— В качестве материала для диссертации я брала творчество двух писательниц: Ады Негри и Матильды Серао. Поэтому естественно, что
в исследованиях присутствовала гендерная составляющая. Однако цели работать именно с феминистской литературой у меня не было. Я считаю, что гендерная перспектива — это один из научных инструментов, который позволяет учитывать исторические обстоятельства, иначе остающиеся неучтёнными. Вхождение женщин в литературу — это многослойный
и сложный вопрос, механизмы которого необходимо понимать и учитывать.
В моей работе я уделяю этому вопросу много внимания, поскольку интерпретация общественной позиции некоторых женщин-авторов до сих пор вызывает сомнения. Некоторых писательниц с уверенностью можно назвать феминистками. С другими всё более неопределённо. Одни отстаивают феминистскую позицию и в художественной литературе,
и в публицистике. Другие принимают феминистскую позицию, когда пишут романы, рассказы, но в газетах, журналах продолжают поддерживать консервативные взгляды.
— Продолжая тему гендерных исследований: в какой момент в Италии начинает развиваться женская литература, писательство?
— Хотя женское письмо в Италии существовало уже до объединения страны, его значимое появление в публичной сфере связано с периодом Рисорджименто и последующими годами после 1861 года, когда социальные и образовательные изменения предоставили женщинам новые возможности. В этот момент создаётся потребность создать не только новых итальянцев, но и новых итальянок. Поэтому появляются женские литературные фигуры, чисто женские литературные журналы. В это время женщины увидели пробел в сфере материалов для этих журналов
и воспользовались им, чтобы жить как авторы и зарабатывать как авторы.
— Судя по статистике, собранной в вашей диссертации,
конец XIX–нач. XX вв. были очень продуктивным периодом для культурного обмена между Италией и Россией. Что, по-вашему, сближает российскую и итальянскую культуры, почему они так активно взаимодействуют?
— Рассматривая тексты, отобранные для диссертации, я задавалась вопросом: почему переводчики выбрали именно то, а не иное произведение? И почему они выбирали именно таких авторов: разных,
но имеющих некие скрытые сходства?
Мне кажется, основное сходство между русской и итальянской культурной средой рубежа веков состоит в попытках изобразить новую реальность. Так, Матильда Серао и Ада Негри писали о повседневной жизни. При этом восприятие их произведений современными читателями и переводчиками не всегда было адекватным: например, Аду Негри нередко описывали как социалистку, что отражало тенденции времени, хотя она не была социалисткой, а просто изображала свой жизненный опыт.
Второе сходство касается формы: в Италии большинство переводных произведений того периода — новеллы, а в России популярностью пользовалась малая проза, прежде всего рассказы. Опять же, чтобы продать газету и приложение, издателю нужно было дать читателям то, что было
бы им интересно. И, обобщая, можно сказать, что темы, отобранные переводчиками, были актуальны и для русской, и для итальянской публики.
— Наш последний вопрос — про планы на будущее. Планируете
ли вы оставаться в России, в Томске? Продолжать научную деятельность?
— Да, мне бы хотелось остаться именно в Томске, потому что мне очень нравится этот город. Я считаю, что это крайне культурное место с интеллектуальной атмосферой. И я хотела бы здесь жить и продолжать работать в сфере науки.
ИНТЕРВЬЮ ПРОВЕЛИ И ПОДГОТОВИЛИ:
Александров Родион
Данилова Анна
Краснова Марина
Лапшакова Валерия
Лахтина Ульяна
