18.11.2026
Карина Шаинян — писатель, автор романа «Саспыга»
«Мне попались “Сто лет одиночества” —
и я поняла, что так можно»: интервью
с Кариной Шаинян

В литературу через Самиздат


— Карина, Вы вошли в литературный процесс в начале двухтысячных. Каким Вы запомнили литературный Рунет того времени? С чего начался Ваш путь?


— Если не считать детских экспериментов, я написала первые рассказы примерно в 2000–2001 году. К тому времени как раз появился интернет, это прекрасное соединение по модему: тот самый жуткий писк при подключении, выход по карточкам по ночам, потому что так на дольше хватает. Муж сказал: «А почему бы тебе их не выложить?» Тогда существовали два сайта самопубликации: Проза.ру и Самиздат. Проза.ру выглядела очень пафосно, поэтому я пошла на Самиздат. И с изумлением обнаружила, что мои рассказы нравятся. Тут надо сказать, что на Самиздате было около полутора сотен пользователей, активных — хорошо, если пара десятков. Все друг друга читали, новичков сразу замечали — просто потому, что мало людей. Ко мне пришли человек двадцать, сказали: «Ух ты, как здорово!» — и пошло-поехало.


Чуть позже появилась «Рваная грелка». Это сетевой конкурс, который для истории фантастики сыграл огромную роль и на котором выросло множество фантастов. По-моему, первая «Грелка» случилась в 2001 году. Она родилась из спора двух профессиональных фантастов: «Слабо за три дня написать хороший рассказ?» Правила очень простые: жанр — фантастика в самом широком смысле, три дня на рассказ, конкретная тема, которая вбрасывается в определённый момент. Все судят всех. Процесс описывался как «драка

в тёмной подворотне». Это было прекрасно.


Самиздат рос. Я помню, были какие-то испуганные дискуссии по поводу того, что мы будем делать, когда нас, например, станет тысяча — сейчас это очень смешно. Был страшный админ Максим Мошков, великий и ужасный, один

из отцов Рунета, создатель первой русскоязычной библиотеки в сети.

Он строго следил за тем, чтобы не было никакого флуда, чтобы мы обсуждали только литературные произведения. В какой-то момент народ начал заводить писульки, часто прямо под названием «флудилка», чтобы просто болтать в комментариях. Но тут появился LiveJournal, и Самиздат, как и хотел Мошков, перестал быть площадкой для трёпа, потому что все перешли разговаривать в ЖЖ.


— Как происходило это общение? Оно оставалось только в сети

и комментариях, или сетевая жизнь как-то выплёскивалась в реальность?


— Да, был ещё один институт для начинающих писателей — это конвенты. Фантастические конвенты — примерно трёхдневные сборища, которые происходили обычно в каком-нибудь пансионате и состояли из семинаров, выступлений, лекций, мастер-классов и кулуарного общения, которое

на самом деле было самым важным. Было три крупных конвента: подмосковный «РосКон», питерский «Интерпресскон» и «Звёздный мост»

в Харькове. В какой-то момент «Грелка» немножко срослась с «РосКоном»,

и, кроме всеобщей «Грелки» два раза в год, происходила отдельная

«Роскон-Грелка». Тоже было очень весело, довольно жёстко и очень полезно для новичков. Мои первые публикации срослись благодаря мастер-классам на «РосКоне», благодаря живому общению с людьми.


— В начале двухтысячных Вы пробовали себя в разных жанрах.

Как Вы искали свой стиль? В какой момент Вы поняли, что Вам тесно

в рамках научной фантастики и хочется писать иначе?


— В жанре чистой научной фантастики я написала рассказа три-четыре, совершенно неудачных. Просто эксперименты: потрогать палочкой, посмотреть. Самиздат всё-таки зло: написал, выложил, написал, выложил, — а может, не надо было. Мне действительно это кажется не очень интересным, потому что на самом деле даже лучшие жанровые образцы —

те же Стругацкие, — строятся не вокруг научной идеи. Они строятся вокруг истории людей, вокруг идеи какого-то другого мира. Но на Самиздате,

как, наверное, и в любом окололитературном пространстве, волей-неволей приходилось выбирать свою жанровую идентичность. Я предпочла считаться фантастом просто потому, что их компания выглядела более весёлой и менее пафосной. И дающей больше возможностей для социализации.


— Переход к мистике тоже был связан с каким-то сообществом, или это был уже Ваш личный, внутренний выбор?


— Мои первые рассказы, как и 90% следующих, уже были гибридом мистики и магреализма, так что говорить о каком-то переходе не стоит. Наверное, надо заметить, что если сообщество называется «фантасты», это не значит, что там обретаются только авторы кристально чистой НФ. Это огромное сообщество, в которое вполне помещаются и мистики, и авторы фэнтези,
и кто угодно ещё. В русскоязычной литературе то, презренный ты фантаст или солидный автор нереалистической прозы, определяется социальными факторами, а не литературными. Что касается мистики (скорее всё-таки магического реализма), то — да, был переломный момент, но задолго до того, как пришло в голову что-то написать. Я обычно говорю, что книга не может изменить жизнь, но иногда всё-таки... Мне попались «Сто лет одиночества».
Я понятия не имела, что это такое. Общага 90-х, денег на книжки нет, доступ в библиотеку — целое дело, так что — что гуляет по общаге, то и читаешь. «Маркес? Давай. Не знаю, кто это, но давай». Я начала читать
вроде бы семейную сагу — а потом начали появляться разрывы реальности. Причём поначалу они были мгновенными проблесками: так, что это было?
Я тогда писать даже не собиралась, но меня поразило, что именно это
я искала, что так в принципе можно — можно их показать. Когда я начала писать, то уже понимала, что магический реализм — тот инструмент, который мне нужен.

Алтай и «Саспыга»


— Пространство Алтая чем-то срезонировало с Вами? Там Вы находили «дырки в реальности»?

— Алтай — это место, от которого прёт. Изначально там сработал такой детский импринтинг, потому что Алтай — именно горы наверху — очень похож в смысле биоценоза на север Сахалина, где я выросла. И когда я туда попала в первый раз — это было в 98-м году, — я уже пять лет не видела лесотундры и очень по ней скучала. Тогда я жила в Москве, и ничего подобного у меня, конечно, не было. Я пыталась выбираться в лес,
но типичный лес средней полосы казался совершенно отвратительным: какой-то мокрый, грязный и противный. А я очень любила просто перейти через дорогу в Охе и пойти шарахаться по сопкам. Сейчас это, наверное, звучит ужасно, когда ребёнок шарится где-то по лесу один. Но я так делала
с огромным удовольствием, несмотря на все запреты. Так что изначально Алтай задел какие-то ностальгические струны. А потом я начала принюхиваться и поняла, что это, конечно, не Сахалин, а совершенно
другое, абсолютно своё, ни на что не похожее, прекрасное, и это место,
от которого прёт.

Есть штамп про «место силы» — в 98-м он ещё не был расхожим, тогда Кастанеда гулял по общаге, это было свежо, все эти места искали, не всегда здоровыми путями. К моменту первой поездки на Алтай я уже насобачилась эти места силы чуять и сразу поняла, что эти горы —да, место силы,
во вполне кастанедовском смысле. Это место, где плёнку между обыденным и чем-то гораздо большим пальцем ткни — и порвётся. Это совершенно иррациональное чувство, меня само оно иногда сильно раздражает, потому что я большей частью человек довольно рациональный, но оно есть. Игнорировать это я не могу и не хочу.

— Именно это ощущение и было заложено в роман?

— Да, вот это ощущение. Оно на самом деле у меня есть с раннего детства, сколько я себя помню. Эти прорехи в ткани обыденности… я даже не могу утверждать, что они существуют, потому что это уже какие-то либо безумные вещи, либо сектантские — мне это не нравится. Но эти прорехи в ткани обыденности для меня существуют, и я могу их замечать. И, собственно, поэтому я начала писать — и не только писать. Я пыталась что-то руками делать, потому что хотела их показать. Это были совершенно неудачные попытки. Пальцем тыкаешь: «Вот!» — «Что — вот?» — «Ну вот же!» —
«Да что — вот?» Ну ладно, я попробую это нарисовать. «Вот!» —
«Что — вот?» — «Рисунок». — «Плохой».

И когда я начала писать, я поняла, что это мой шанс наконец-то показать
то, что я хочу. И когда я читаю отзывы на «Саспыгу», понимаю: да,
я наконец-то удачно ткнула пальцем, и люди видят. Многим это
не нравится, их это пугает, они кричат: «Что за бред сумасшедшего?!
Что вы со мной делаете?!» — но у меня получилось.

— Откуда взялась Саспыга?

— Я во всех интервью это говорю: приснилась. Саспыга мне приснилась целиком вместе с названием, вместе со всеми свойствами. Когда адреналин немножко схлынул — потому что это был кошмар, естественно, — я поняла, что у меня есть готовое существо, которое идеально ложится на историю, которую я жевала, но никак не могла дожевать. От таких подарков
не отказываются.

— Получается, всё началось не с образа Саспыги — образ приснился позже, — а сначала появилась сама история?

— Всё ещё смешнее, потому что сначала появилась жадность. Я связана
с Алтаем больше 20 лет, и всё это время думала: «Чёрт, какой материал пропадает!» Конечно, были рассказы, но за большую вещь было страшно браться, страшно испортить — материал-то роскошный. Потом у меня появилась сцена с двумя девушками на перевале в совершенно конкретной точке — на Багатаже, под Замками: вот две конные девушки, группы нет. Одна туристка, другая условно местная. И одна другую хочет вернуть,
а та не идёт. И понятно, что просто взять и спуститься — там вдвоём
с туристкой можно за два часа спуститься на базу, — они почему-то не могут. Потом я начала наворачивать круги вокруг этой сцены: как так получилось? Почему?? что будет дальше? — уже вот на всё это начало нарастать мясо.
Но не хватало скелета и не хватало воздуха. Вот когда появилась саспыга — появился воздух, появилось чем дышать, а кости уже пришлось откапывать потихонечку.

— То есть костяком была эта начальная сцена, вокруг которой пошло нарастание?

— Это стволовая клетка, если уж погружаться в биологию. Если у нас сюжет — это скелет, фактура — это мясо, должен быть ещё воздух, кровь. Для меня самое сложное — это скелет. У меня очень часто всё начинается с воздуха,
и я хожу с этим воздухом, пытаюсь его удержать и понять, как сделать его доступным для понимания, рассматривания, ощупывания.

Про читателя


— Вы бы хотели, чтобы «Саспыгу» экранизировали?

— Да, конечно. По-моему, я уже могу об этом упоминать: в общем-то… экранизация может быть. Будет она в итоге или нет, зависит уже от каких-то вещей технических и житейских.

— Есть ли какие-то опасения, волнения по поводу экранизации? Надо ли показывать саспыгу? Обложка передаёт её облик?

— Больше всего я боюсь, что исказят смысл. Я вижу, что это очень просто сделать. У киношников тогда всё будет в шоколаде, а мне останется только попросить, чтобы моё имя сняли с титров. И ещё боюсь более технической вещи. Я в принципе с большим трудом и очень редко смотрю наше кино
и сериалы, потому что там огромные проблемы с чувством собственного достоинства и нормальным общением. Все друг на друга орут, все друг друга унижают. Если есть малейшая разница в иерархии, начинается виляние хвостами и унижение тех, кто ниже в иерархии, настолько отвратительное, что я просто не могу на это смотреть. И я страшно боюсь, что это придёт
в «Саспыгу», что все будут вилять хвостами или, наоборот, требовать
и наслаждаться этим вилянием, или просто постоянно орать друг на друга.

А полностью показывать саспыгу на экране не надо. Серая тень, шорох, какой-то комочек перекатывается. Только промельки. В какой-то момент должно мелькнуть лицо — но только мелькнуть. Это должна быть галлюцинация.
Карина Шаинян «Саспыга» (Издательство АСТ, 2025)
Обложка же мне нравится, но немножко сводит с ума, потому что на ней сосны. А сосны там не растут. Я была относительно спокойна, пока не вышло переиздание «С ключом на шее» в суперобложке, на которых нарисованы великолепные классические раскидистые кедры, типичные для Алтая.
И которых нет на Сахалине — там кедровый стланик. Как-то слишком
уж иронично. Казалось бы, мелочи, но в обоих романах место действия — полноценный персонаж, так что хотелось бы портретного сходства.

— По-Вашему, отзывы точнее от профессиональных литературных критиков или обычных читателей, на Яндекс.Книгах или на Литресе?

— Это два отдельных вида мазохистского удовольствия. И это два отдельных вида развлечений. Отзывы от читателей — интересны, потому что через них можно понять, что люди вообще читают, что у меня получилось, что — нет. Видят или не видят. Отрицательные дико раздражают — кстати, положительные иногда тоже, когда человек хвалит за то, чего нет и видит то, что я никогда не стала бы вкладывать. И очень радует узнавание. Меня очень греют отзывы на «Саспыгу» от жителей и-или знатоков Горного Алтая, когда они приходят и говорят: «Всё так и есть».

У меня есть совершенно анекдотическая история с реальным человеком.
У турбазы, на которой я работаю, есть хозяйка, у хозяйки два сына, оба женаты. И вот младшая невестка хозяйки осенью приболела, и всё, что она могла, это слушать книжки. Она не смотрела ни на название, ни на автора, просто с закрытыми глазами скачивала что-то с Яндекса и начинала слушать. И вот она скачала очередную книжку, начала слушать, и думает: «О, здорово, про Алтай». Слушает дальше: «Ой, какой автор молодец, как всё похоже. Видимо, автор хорошо поработал, вообще всё разузнал, молодец автор».
И тут на второй или третьей странице на сцену выходит Аркадьевна. Девушка нажимает на паузу, звонит своему мужу, младшему сыну нашей хозяйки, и говорит: «…Илюша, я сейчас слушаю книжку, а там мама Ира».
Мне такие моменты очень нравятся. Это значит, что у меня получилось сделать пространство и людей абсолютно узнаваемым. Этим я очень довольна.

А с другой стороны, рецензии профессиональных критиков — это всегда тоже очень интересно, потому что они обычно вычитывают больше, чем
я знаю. Страшно интересно, что ещё мне удалось туда напихать, когда
я, не приходя в сознание, колотила по клавиатуре. Об этом у меня тоже есть история… На базу приезжает новая группа туристов. У меня, как всегда,
в одной руке поварёшка, в другой конь, в третьей тряпка со стола вытирать. И ко мне подходит прекрасная симпатичная девушка и говорит: «Здравствуйте, я литературный критик, меня всё это так увлекло, что я к вам приехала. Кстати, я привезла рецензию», — и вручает мне в четвёртую руку распечатку. И мне, конечно, очень хочется прочитать эту рецензию,
но я не могу, потому что, во-первых, у меня нет времени, а во-вторых, мои очки лежат в комнате, а чтобы попасть в комнату, мне надо переделать примерно всё.

Но когда вечером я всё-таки добираюсь до очков и читаю распечатку,
я не понимаю, что там написано. Что-то приятное, но что именно? Я не в том режиме, чтобы понять, потому что у меня половина мозга про коней, вторая половина про то, как мне собрать арчемаки и растолкать по туристам продукты на поход, и интеллектуальных ресурсов для того, чтобы понять умную и глубокую рецензию, у меня не осталось. Было страшно неловко, потому что девушка, конечно, на следующий день ждала мою реакцию.

— Это тоже вопрос или даже требование от автора к критикам: быть понятными не только для научного сообщества, но и для самих авторов.

— Нет, ни в коем случае! Я вообще не считаю, что автор должен как-то взаимодействовать с критиком и тем более как-то на него влиять. Нет,
ни в коем случае.

Я не считаю, что мне кто-то что-то обязан объяснять. Если я хочу что-то понять, то я как-нибудь разберусь. Я считаю, что по отношению к критике — любой критике — автор может быть только молчаливым наблюдателем. Вступать в диалог, в дискуссию тем более — нет, это просто потеря лица. Максимум — «спасибо» на какую-нибудь роскошную хвалебную рецензию. Это максимум, который возможен.

— Если рецензии пишут — значит, читают. Вот вы уже сказали, что девушка, которая узнала Аркадьевну, слушала аудиокнигу. Мы хотели узнать про аудиокниги — это вообще как? Ваши книги надо читать или слушать?

— Тут всё сложно, потому что я сама не в состоянии слушать аудиокниги. Причём настолько, что я ещё в раннем детстве, когда уже умела читать,
но мне ещё читали на ночь, наезжала на родителей за то, что они читают
с неправильной интонацией.

— Производство аудиокниги с автором согласовывают?

— Нет. Может, с другими авторами согласовывают, а со мной просто бесполезно. Когда речь заходит об аудио, я говорю: «Прекрасно» — и умываю руки. Насколько я знаю — мне рассказывали — «Саспыга» великолепно начитана, и я очень этому рада.

Про признание и гонорары


— Написание книги — это изнуряющий процесс, из-за которого выпадаешь из быта. Как это сочетается со всей остальной жизнью?

Когда идёт плотная работа над текстом, у меня включается гиперфокус,
и на другую жизнь просто не хватает внимания. Какая тут жизнь, когда кладёшь ключи в холодильник или пытаешься закрыть бутылку с водой крышкой от чайника. Но писать книгу, даже публиковаться, и быть писателем — это совершенно разные вещи. Писатель — это чистой воды социальная роль. Писатель вы или нет, зависит исключительно от суммы социального веса людей, которые готовы вас им считать. А будут это сто тысяч подростков или три нобелевских лауреата, уже без разницы.

И эта роль не включена постоянно. Здесь и сейчас с вами я работаю писателем. Выйду на улицу и тут же стану просто человеком. А если ночью возьмусь поработать над текстом, и работа пойдёт, — на несколько часов перестану быть кем-либо вообще, там уже не до идентичностей.

— В случае с романом «С ключом на шее» Вы получили признание? Или он был написан исключительно для себя, без оглядки на фан-базу, гонорары и формат?

— Одно другому не мешает. «Ключ» писался исключительно для себя.
(Так же, как и «Саспыга». Если я буду оглядываться на формат
и несуществующую фанбазу, я не напишу ни строчки). Уже написанный,
он стал частично жертвой моих попыток соскочить с фантастической струи, частично — жертвой моей асоциальности. Это единственный случай в моей жизни, когда я поработала с аудиторией. К тому времени я уже понимала, что мои читатели просто не подходят к полкам с фантастикой, поэтому издавать «Ключ» как фантастику и как автор-фантаст категорически не хотела.
Но, чтобы найти другие варианты, надо было их искать, а я в этом не сильна. В итоге я плюнула на попытки издать его и выложила по частям в ЖЖ. Так как «Ключ» я написала просто потому, что захотела, это был мой запасной план. Но потом по рекомендации он попал в питерское издательство «Пальмира», работавшее по системе print-on-demand [печать по требованию]. Издатель обещал прекрасное, но ловко уходил от вопросов про тиражи и гонорары.
Но я как-то ухитрилась пропустить это мимо сознания и согласилась.

Когда «Ключ» должен был вот-вот выйти, на «Фантассамблее» моя подруга
и организатор этого конвента, Наташа «Мегана» Витько, видя мои страдания, буквально за руку подвела меня к критику Галине Юзефович*, и она согласилась почитать файл. Книга ей понравилась. Накануне выставки «Non/fictio№» она опубликовала список книг, на которые стоит обратить внимания на ярмарке, включила в этот список «Ключ» и очень его хвалила.
С горящими глазами я приехала на «Нонфик» и обнаружила, что под это грандиозное упоминание издательство напечатало всего несколько экземпляров книги. Это был абсолютнейший провал.

— Выходит, текст выстрелил, несмотря на то, что логистика
в книгоиздании подвела Вас?

— Благодаря этой истории и отдельной подробной рецензии Галины в моей жизни появилось литературное агентство «Банке, Гумен и Смирнова»
и крёстная фея Юлия Гумен. «Ключ» взяли в добрые руки, и началась совершенно другая жизнь. А без литагента я бы так и сидела и думала:
«Ну как-нибудь… ну кто-нибудь прочитает…» Продвижение — это абсолютно другая работа, не имеющая отношения к писательским навыкам, и на мой вкус совершенно ужасная. Я её делать не умею и не люблю.

— Выходит, без литагента работа писателя превращается в full-time-job:
я и пишу, и редактирую, и ищу, куда мне просунуться…

— ...и как мне просунуться, чтобы это не кануло в щель за книжной полкой.

Я дописала «Саспыгу» в Чемале, зажмурилась, отправила рукопись Юле
и на следующий день укатила в тайгу. Пока я месяц торчала в горах практически без связи, Юля успела книгу прочитать, предложить нескольким издательствам и обо всём договориться.

— То есть, на этот раз Вы сбежали от проблем?

— Не то чтобы я планировала сбежать — просто, как известно, любая работа занимает всё время, отпущенное до дедлайна, когда бы он ни был и сколько бы ни было той работы. Но всё сложилось очень удобно, и мне не пришлось мучиться, страдать и ждать реакции и согласия.

— Судя по Вашим темпам работы над рукописью, писательский процесс совмещается с другой деятельностью?

— Все авторы разные, но жить только на литературные доходы
в современном мире почти невозможно. Физически невозможно даже очень неприхотливым людям. Есть два исключения: вы топовый автор с огромными тиражами. Или вы публикуетесь на одном из сайтов самопубликации
и пашете как вол, не смея шагнуть вправо или влево от формата, и большую часть времени либо гоните текст, либо пасёте аудиторию. Если с первым вариантом не повезло, а влезать во второй вы не хотите, то приходится совмещать. Есть герои и гении, которые умудряются работать фулл-тайм нормальную человеческую работу и при этом писать — я ими восхищаюсь,
я на них смотрю как на небожителей, потому что сама на это неспособна.

— Вообще, как Вы относитесь к привычке нашего времени монетизировать всё, к чему творец прикасается? Сейчас так много медийных писателей, и за всеми не уследишь.

— На мой вкус, такие социальные взаимодействия отбирают кучу времени
и сил. Но для многих быть писателем, именно отыгрывать эту роль — приятно и интересно. Престижно, наверное, если правильно себя подать. Галя Юзефович* когда-то проехалась по коротким романам, сказав, что они такие короткие, потому что автору хочется уже выгулять новое платьишко
на «Нонфике», а для того, чтобы пригласили, нужен новый текст. Но работа писателем на аудиторию, в том числе и публикации по частям, — это целое дело. Причём, если у вас нет к нему влечения, — то дело сложное, утомительное и неприятное. Некоторые, конечно, умеют, но, если вы начнёте добиваться монетизации ради монетизации, вы только мозги себе вывихнете и выгорите в хлам. Плюс эта работа начинает влиять уже на текст, потому что загоняет вас в рамки формата и обрекает только на один способ написания, строго линейный, и что вылетело, то вылетело, уже не поправишь.

— Смущает ли Вас что-то в современной культуре в целом и литературе
в частности?

— Есть одна вещь, которая немножко в зубах навязла — это зацикленность
на травме, из-за которой человек не может сделать что-то просто так, ему
не может нравиться что-то просто так. На примере «Саспыги»: вот девочка Катя, она приехала на Алтай, огляделась по сторонам, вляпалась, работает там 20 лет. Современный дискурс практически требует, чтобы у этой девочки были, например, болезненные отношения с отцом, но иногда он водил
её в тайгу, и теперь она пытается воспроизвести эти воспоминания, чтобы справиться с травмой, такая трагедия, такая трагедия… А нет никакой трагедии, ей просто нравится тайга! Нравятся ей эти горы — они красивые, ей по кайфу; лошади ей нравятся; она никому ничего не хочет доказать. Подтягивать психологическую драму под любой чих — это перебор. Это делает истории предсказуемыми. Вот нельзя просто взять персонажа, у него обязательно должен быть ПТСР, его там в детстве сорока заклевала. Если детская травма не работает на сюжет, если одну травму можно заменить
на другую, то она вообще не нужна.


Про Томск


— Поэтому вполне закономерно, что усталость от постоянной психологической драмы в современных художественных текстах — распространённое явление… Но вернёмся к текущей ситуации: сейчас
вы живёте в Томске. Интересно, как теперь складываются ваши отношения с московским литературным сообществом?

— Конечно, переезд в Томск привёл к некоторой изоляции. Поддерживать связи письменно я не очень люблю: как только начинаю писать даже самое короткое сообщение, сразу же принимаюсь его редактировать, обдумывать, проверять, хорошо ли считывается интонация. Поэтому виртуальные отношения с коллегами поддерживаю с трудом, и всё общение сводится
к редким встречам на каких-нибудь фестивалях, например.

— Тогда обратимся непосредственно к нынешней жизни. Чем за это время стал Томск именно для Вас?

— К сожалению, Томск для меня по-прежнему в первую очередь место, где находится мой рабочий стол с компьютером. Но это приятное место. Томск
не вызывает у меня бури эмоций, но и не оставляет равнодушной. Наверное, все места можно разделить на ужасные, прекрасные и хорошие — те, где просто приятно жить. Томск, с моей точки зрения, — хорошее место. Здесь неплохо пишется.

— Есть ли уже идея, задумка для новой истории?

— Да. Это история об условной Красной Шапочке, которая приходит
к бабушке, но находит только охотников, которые ждут не девочку, а волка,
и ждут очень давно. Я бы не хотела оказаться на её месте… Воздух у истории есть, есть немного мяса и кусок скелета. Дело происходит в Томске,
и томские черты и детали в книге будут. Но, к сожалению, в отличие от Алтая в «Саспыге», вряд ли они станут сюжетообразующими.

Томск — по-настоящему интересный город. С писательской точки зрения здесь много любопытного материала, пригодного для отличных историй.
Но неаккуратная работа с таким материалом только испортит его. Поэтому браться за него я не стану: в отношении этого города я сторонний человек,
а мне важно по-настоящему глубоко знать, о чём я пишу, ничего
не переврать и не упустить. Но если подойти к томскому пространству
со знанием дела, здесь есть над чем поработать.

— Под материалом Вы имеете в виду томские легенды?

— В том числе и их, конечно. Томск в принципе не типичен для провинциального города. Длинная история, первый сибирский университет, первый сибирский книжный магазин, тайные подземные ходы, в конце концов… Чудесная таблички на стенах — вроде «Учим и лечим с тысяча восемьсот мохнатого года». Ботанический сад недалеко от Южной
площади — тоже место с небанальной историей. Конечно, зародышем истории может стать что угодно, даже самые обычные лужи на асфальте.
Но Томск — это пространство, насыщенное многочисленными потенциальными сюжетами. Здесь есть о чём рассказать. Томск можно сделать литературным пространством не хуже Петербурга…

ИНТЕРВЬЮ ПРОВЕЛИ И ПОДГОТОВИЛИ:

Брагина Стефания,

Бебекина Надежда,

Ермаков Тимур,

Саблина Валерия,

Стерехова Елена,

Юдина Анна,

Колабина Влада.

* Галина Леонидовна Юзефович признана иностранным агентом
на территории РФ
* Галина Леонидовна Юзефович признана иностранным агентом
на территории РФ
Made on
Tilda