Обложка же мне нравится, но немножко сводит с ума, потому что на ней сосны. А сосны там не растут. Я была относительно спокойна, пока не вышло переиздание «С ключом на шее» в суперобложке, на которых нарисованы великолепные классические раскидистые кедры, типичные для Алтая.
И которых нет на Сахалине — там кедровый стланик. Как-то слишком
уж иронично. Казалось бы, мелочи, но в обоих романах место действия — полноценный персонаж, так что хотелось бы портретного сходства.
— По-Вашему, отзывы точнее от профессиональных литературных критиков или обычных читателей, на Яндекс.Книгах или на Литресе?— Это два отдельных вида мазохистского удовольствия. И это два отдельных вида развлечений. Отзывы от читателей — интересны, потому что через них можно понять, что люди вообще читают, что у меня получилось, что — нет. Видят или не видят. Отрицательные дико раздражают — кстати, положительные иногда тоже, когда человек хвалит за то, чего нет и видит то, что я никогда не стала бы вкладывать. И очень радует узнавание. Меня очень греют отзывы на «Саспыгу» от жителей и-или знатоков Горного Алтая, когда они приходят и говорят: «Всё так и есть».
У меня есть совершенно анекдотическая история с реальным человеком.
У турбазы, на которой я работаю, есть хозяйка, у хозяйки два сына, оба женаты. И вот младшая невестка хозяйки осенью приболела, и всё, что она могла, это слушать книжки. Она не смотрела ни на название, ни на автора, просто с закрытыми глазами скачивала что-то с Яндекса и начинала слушать. И вот она скачала очередную книжку, начала слушать, и думает: «О, здорово, про Алтай». Слушает дальше: «Ой, какой автор молодец, как всё похоже. Видимо, автор хорошо поработал, вообще всё разузнал, молодец автор».
И тут на второй или третьей странице на сцену выходит Аркадьевна. Девушка нажимает на паузу, звонит своему мужу, младшему сыну нашей хозяйки, и говорит: «…Илюша, я сейчас слушаю книжку, а там мама Ира».
Мне такие моменты очень нравятся. Это значит, что у меня получилось сделать пространство и людей абсолютно узнаваемым. Этим я очень довольна.
А с другой стороны, рецензии профессиональных критиков — это всегда тоже очень интересно, потому что они обычно вычитывают больше, чем
я знаю. Страшно интересно, что ещё мне удалось туда напихать, когда
я, не приходя в сознание, колотила по клавиатуре. Об этом у меня тоже есть история… На базу приезжает новая группа туристов. У меня, как всегда,
в одной руке поварёшка, в другой конь, в третьей тряпка со стола вытирать. И ко мне подходит прекрасная симпатичная девушка и говорит: «Здравствуйте, я литературный критик, меня всё это так увлекло, что я к вам приехала. Кстати, я привезла рецензию», — и вручает мне в четвёртую руку распечатку. И мне, конечно, очень хочется прочитать эту рецензию,
но я не могу, потому что, во-первых, у меня нет времени, а во-вторых, мои очки лежат в комнате, а чтобы попасть в комнату, мне надо переделать примерно всё.
Но когда вечером я всё-таки добираюсь до очков и читаю распечатку,
я не понимаю, что там написано. Что-то приятное, но что именно? Я не в том режиме, чтобы понять, потому что у меня половина мозга про коней, вторая половина про то, как мне собрать арчемаки и растолкать по туристам продукты на поход, и интеллектуальных ресурсов для того, чтобы понять умную и глубокую рецензию, у меня не осталось. Было страшно неловко, потому что девушка, конечно, на следующий день ждала мою реакцию.
— Это тоже вопрос или даже требование от автора к критикам: быть понятными не только для научного сообщества, но и для самих авторов.— Нет, ни в коем случае! Я вообще не считаю, что автор должен как-то взаимодействовать с критиком и тем более как-то на него влиять. Нет,
ни в коем случае.
Я не считаю, что мне кто-то что-то обязан объяснять. Если я хочу что-то понять, то я как-нибудь разберусь. Я считаю, что по отношению к критике — любой критике — автор может быть только молчаливым наблюдателем. Вступать в диалог, в дискуссию тем более — нет, это просто потеря лица. Максимум — «спасибо» на какую-нибудь роскошную хвалебную рецензию. Это максимум, который возможен.
— Если рецензии пишут — значит, читают. Вот вы уже сказали, что девушка, которая узнала Аркадьевну, слушала аудиокнигу. Мы хотели узнать про аудиокниги — это вообще как? Ваши книги надо читать или слушать?— Тут всё сложно, потому что я сама не в состоянии слушать аудиокниги. Причём настолько, что я ещё в раннем детстве, когда уже умела читать,
но мне ещё читали на ночь, наезжала на родителей за то, что они читают
с неправильной интонацией.
— Производство аудиокниги с автором согласовывают?— Нет. Может, с другими авторами согласовывают, а со мной просто бесполезно. Когда речь заходит об аудио, я говорю: «Прекрасно» — и умываю руки. Насколько я знаю — мне рассказывали — «Саспыга» великолепно начитана, и я очень этому рада.
Про признание и гонорары
— Написание книги — это изнуряющий процесс, из-за которого выпадаешь из быта. Как это сочетается со всей остальной жизнью?Когда идёт плотная работа над текстом, у меня включается гиперфокус,
и на другую жизнь просто не хватает внимания. Какая тут жизнь, когда кладёшь ключи в холодильник или пытаешься закрыть бутылку с водой крышкой от чайника. Но писать книгу, даже публиковаться, и быть писателем — это совершенно разные вещи. Писатель — это чистой воды социальная роль. Писатель вы или нет, зависит исключительно от суммы социального веса людей, которые готовы вас им считать. А будут это сто тысяч подростков или три нобелевских лауреата, уже без разницы.
И эта роль не включена постоянно. Здесь и сейчас с вами я работаю писателем. Выйду на улицу и тут же стану просто человеком. А если ночью возьмусь поработать над текстом, и работа пойдёт, — на несколько часов перестану быть кем-либо вообще, там уже не до идентичностей.
— В случае с романом «С ключом на шее» Вы получили признание? Или он был написан исключительно для себя, без оглядки на фан-базу, гонорары и формат?— Одно другому не мешает. «Ключ» писался исключительно для себя.
(Так же, как и «Саспыга». Если я буду оглядываться на формат
и несуществующую фанбазу, я не напишу ни строчки). Уже написанный,
он стал частично жертвой моих попыток соскочить с фантастической струи, частично — жертвой моей асоциальности. Это единственный случай в моей жизни, когда я поработала с аудиторией. К тому времени я уже понимала, что мои читатели просто не подходят к полкам с фантастикой, поэтому издавать «Ключ» как фантастику и как автор-фантаст категорически не хотела.
Но, чтобы найти другие варианты, надо было их искать, а я в этом не сильна. В итоге я плюнула на попытки издать его и выложила по частям в ЖЖ. Так как «Ключ» я написала просто потому, что захотела, это был мой запасной план. Но потом по рекомендации он попал в питерское издательство «Пальмира», работавшее по системе print-on-demand [печать по требованию]. Издатель обещал прекрасное, но ловко уходил от вопросов про тиражи и гонорары.
Но я как-то ухитрилась пропустить это мимо сознания и согласилась.
Когда «Ключ» должен был вот-вот выйти, на «Фантассамблее» моя подруга
и организатор этого конвента, Наташа «Мегана» Витько, видя мои страдания, буквально за руку подвела меня к критику Галине Юзефович*, и она согласилась почитать файл. Книга ей понравилась. Накануне выставки «Non/fictio№» она опубликовала список книг, на которые стоит обратить внимания на ярмарке, включила в этот список «Ключ» и очень его хвалила.
С горящими глазами я приехала на «Нонфик» и обнаружила, что под это грандиозное упоминание издательство напечатало всего несколько экземпляров книги. Это был абсолютнейший провал.
— Выходит, текст выстрелил, несмотря на то, что логистика в книгоиздании подвела Вас?— Благодаря этой истории и отдельной подробной рецензии Галины в моей жизни появилось литературное агентство «Банке, Гумен и Смирнова»
и крёстная фея Юлия Гумен. «Ключ» взяли в добрые руки, и началась совершенно другая жизнь. А без литагента я бы так и сидела и думала:
«Ну как-нибудь… ну кто-нибудь прочитает…» Продвижение — это абсолютно другая работа, не имеющая отношения к писательским навыкам, и на мой вкус совершенно ужасная. Я её делать не умею и не люблю.
— Выходит, без литагента работа писателя превращается в full-time-job: я и пишу, и редактирую, и ищу, куда мне просунуться…— ...и как мне просунуться, чтобы это не кануло в щель за книжной полкой.
Я дописала «Саспыгу» в Чемале, зажмурилась, отправила рукопись Юле
и на следующий день укатила в тайгу. Пока я месяц торчала в горах практически без связи, Юля успела книгу прочитать, предложить нескольким издательствам и обо всём договориться.
— То есть, на этот раз Вы сбежали от проблем?— Не то чтобы я планировала сбежать — просто, как известно, любая работа занимает всё время, отпущенное до дедлайна, когда бы он ни был и сколько бы ни было той работы. Но всё сложилось очень удобно, и мне не пришлось мучиться, страдать и ждать реакции и согласия.
— Судя по Вашим темпам работы над рукописью, писательский процесс совмещается с другой деятельностью?— Все авторы разные, но жить только на литературные доходы
в современном мире почти невозможно. Физически невозможно даже очень неприхотливым людям. Есть два исключения: вы топовый автор с огромными тиражами. Или вы публикуетесь на одном из сайтов самопубликации
и пашете как вол, не смея шагнуть вправо или влево от формата, и большую часть времени либо гоните текст, либо пасёте аудиторию. Если с первым вариантом не повезло, а влезать во второй вы не хотите, то приходится совмещать. Есть герои и гении, которые умудряются работать фулл-тайм нормальную человеческую работу и при этом писать — я ими восхищаюсь,
я на них смотрю как на небожителей, потому что сама на это неспособна.
— Вообще, как Вы относитесь к привычке нашего времени монетизировать всё, к чему творец прикасается? Сейчас так много медийных писателей, и за всеми не уследишь.— На мой вкус, такие социальные взаимодействия отбирают кучу времени
и сил. Но для многих быть писателем, именно отыгрывать эту роль — приятно и интересно. Престижно, наверное, если правильно себя подать. Галя Юзефович* когда-то проехалась по коротким романам, сказав, что они такие короткие, потому что автору хочется уже выгулять новое платьишко
на «Нонфике», а для того, чтобы пригласили, нужен новый текст. Но работа писателем на аудиторию, в том числе и публикации по частям, — это целое дело. Причём, если у вас нет к нему влечения, — то дело сложное, утомительное и неприятное. Некоторые, конечно, умеют, но, если вы начнёте добиваться монетизации ради монетизации, вы только мозги себе вывихнете и выгорите в хлам. Плюс эта работа начинает влиять уже на текст, потому что загоняет вас в рамки формата и обрекает только на один способ написания, строго линейный, и что вылетело, то вылетело, уже не поправишь.
— Смущает ли Вас что-то в современной культуре в целом и литературе в частности?— Есть одна вещь, которая немножко в зубах навязла — это зацикленность
на травме, из-за которой человек не может сделать что-то просто так, ему
не может нравиться что-то просто так. На примере «Саспыги»: вот девочка Катя, она приехала на Алтай, огляделась по сторонам, вляпалась, работает там 20 лет. Современный дискурс практически требует, чтобы у этой девочки были, например, болезненные отношения с отцом, но иногда он водил
её в тайгу, и теперь она пытается воспроизвести эти воспоминания, чтобы справиться с травмой, такая трагедия, такая трагедия… А нет никакой трагедии, ей просто нравится тайга! Нравятся ей эти горы — они красивые, ей по кайфу; лошади ей нравятся; она никому ничего не хочет доказать. Подтягивать психологическую драму под любой чих — это перебор. Это делает истории предсказуемыми. Вот нельзя просто взять персонажа, у него обязательно должен быть ПТСР, его там в детстве сорока заклевала. Если детская травма не работает на сюжет, если одну травму можно заменить
на другую, то она вообще не нужна.
Про Томск
— Поэтому вполне закономерно, что усталость от постоянной психологической драмы в современных художественных текстах — распространённое явление… Но вернёмся к текущей ситуации: сейчас вы живёте в Томске. Интересно, как теперь складываются ваши отношения с московским литературным сообществом?— Конечно, переезд в Томск привёл к некоторой изоляции. Поддерживать связи письменно я не очень люблю: как только начинаю писать даже самое короткое сообщение, сразу же принимаюсь его редактировать, обдумывать, проверять, хорошо ли считывается интонация. Поэтому виртуальные отношения с коллегами поддерживаю с трудом, и всё общение сводится
к редким встречам на каких-нибудь фестивалях, например.
— Тогда обратимся непосредственно к нынешней жизни. Чем за это время стал Томск именно для Вас?— К сожалению, Томск для меня по-прежнему в первую очередь место, где находится мой рабочий стол с компьютером. Но это приятное место. Томск
не вызывает у меня бури эмоций, но и не оставляет равнодушной. Наверное, все места можно разделить на ужасные, прекрасные и хорошие — те, где просто приятно жить. Томск, с моей точки зрения, — хорошее место. Здесь неплохо пишется.
— Есть ли уже идея, задумка для новой истории?— Да. Это история об условной Красной Шапочке, которая приходит
к бабушке, но находит только охотников, которые ждут не девочку, а волка,
и ждут очень давно. Я бы не хотела оказаться на её месте… Воздух у истории есть, есть немного мяса и кусок скелета. Дело происходит в Томске,
и томские черты и детали в книге будут. Но, к сожалению, в отличие от Алтая в «Саспыге», вряд ли они станут сюжетообразующими.
Томск — по-настоящему интересный город. С писательской точки зрения здесь много любопытного материала, пригодного для отличных историй.
Но неаккуратная работа с таким материалом только испортит его. Поэтому браться за него я не стану: в отношении этого города я сторонний человек,
а мне важно по-настоящему глубоко знать, о чём я пишу, ничего
не переврать и не упустить. Но если подойти к томскому пространству
со знанием дела, здесь есть над чем поработать.
— Под материалом Вы имеете в виду томские легенды?— В том числе и их, конечно. Томск в принципе не типичен для провинциального города. Длинная история, первый сибирский университет, первый сибирский книжный магазин, тайные подземные ходы, в конце концов… Чудесная таблички на стенах — вроде «Учим и лечим с тысяча восемьсот мохнатого года». Ботанический сад недалеко от Южной
площади — тоже место с небанальной историей. Конечно, зародышем истории может стать что угодно, даже самые обычные лужи на асфальте.
Но Томск — это пространство, насыщенное многочисленными потенциальными сюжетами. Здесь есть о чём рассказать. Томск можно сделать литературным пространством не хуже Петербурга…
ИНТЕРВЬЮ ПРОВЕЛИ И ПОДГОТОВИЛИ:
Брагина Стефания,
Бебекина Надежда,
Ермаков Тимур,
Саблина Валерия,
Стерехова Елена,
Юдина Анна,
Колабина Влада.