Степан Давыдов — выпускник специальности «Литературное творчество» (2023).

Аспирант кафедры истории русской литературы XX—XXI вв. и литературного творчества.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

«Каждый стих — дитя любви», не иначе. Подкараулить, накинуть сачок — и заразиться полётом, поймать упругое биение жизни. Дальше — непростой договор с языком (любовь помогает ворочать глыбы). А потом, того и гляди, чудо: совпало одно, срифмовалось другое, слова говорят больше тебя, и только правду. Главное — не слукавить, едва открыв рот, не открывать зря, без песни, без любви. Вопрос из зала, неуместный и неизбежный: зачем?.. С каждым годом всё очевиднее: чтобы быть. 

***

С утра подумал о другом.

Слеза шипит под утюгом

на рыжей клетчатой кокетке.

А карта с надписью «Горсад»

спешит при входе указать:

вы здесь, в голубоватой клетке.

Пусть не дойду, озябну чуть,

но от стыда — разоблачусь

и в голой затеряюсь роще,

где осень, мягко обобрав

остатки ржавого добра,

меня в лазури прополощет.

Ютясь у крепкого ствола,

синица в шутку позвала —

как не рвануться лёгкой грудью

в высоты, чуждые чернил…

Но ты, что путь мой изменил,

войдёшь ли, раздвигая прутья?

***

Я думаю о шоколаде —

о карем взгляде; о прохладе,

достигшей холода, что сгладил

распутицу глухим окладом;

об удивленье кареглазом:

бело! бело везде и сразу!

Век любоваться бесстебельным

цветам, в окно уставив бельма.

В постели — чисто и метельно,

снежинкой колет крест нательный.

Как завязаться, заземлиться?

Любовь выбеливает лица.

***

Лес шумит.

Бело и мутно.

К лешему

сию минуту.

Шею гнёт

охапка меха.

Вместо нот —

одни помехи.

Мы с тобой

идём на лыжах,

и прибой

всё ближе, ближе…

Пепел смыт

с зелёной ели.

…Лес шумит —

не в голове ли?

***

Маленький мой, тёплый и простой,

отсыпайся: завтра понедельник.

Вот и кончен радостный постой —

вдоль сугробов вылечу отдельно.

Под дугою, схваченный вожжой,

сам себя обуздываю тоже...

Спи, а завтра кто-нибудь ещё

и в постель, и в голову уложит.

***

Не коснусь румян и пудры,

кто прибьётся, тот и гость —

если розовое утро

кверху брюхом разлеглось.

Нас ли гнали раньше срока?

Мы ли плакали навзрыд?

Но лишь шаркнет у порога —

кошка уши навострит.

***

Всё просто: белое — и чёрного

две-три нахохленных фигурки.

И жизнь по-прежнему никчёмная,

хотя завёл тропу и куртку.

Петляем на виду у гибели:

час под окном, и мать загонит.

Не снег — слова в осадок выпали,

напомнив о земном законе.

Но тяжелее нет молчания,

и горче — связки леденцовой.

Друзья, именовав, отчалили —

ты, как вода, перелицован.

Едва в тепле, с надеждой поровну,

стиха проклюнулась частица —

несёшь к реке, где платье сорвано

и жизнь по берегам гнездится.

***

Разубеди меня в любви —

нутро по мерке подгони ты;

холодной решкою зенита,

бок о бок лёжа, удиви.

Чтоб у железного пути

цветов не продавал от лени —

и сучковатые поленья

тесать зимою прекратил.

Разубеди меня: скажи,

топя в дремоте обомшелой,

что сосны — старческие шеи —

с утра не будут хороши.

***

Меня за тридевять земель

ты не увёз, пока хватало

полтинника. Я сел на мель:

с глаз пелена — водою талой.

Полей я вдоволь измарал —

вились клубами и осели

слова, и чёрная мораль

питает жадные посевы.

Но озаглавил книгу — ты,

и пусть она вовек чревата,

обрывки с прописью воды

переплетаются в кровати.

Я здесь. Не зная берегов,

тонуть я буду ночь за ночью,

пока в ракушке водосточной

шумит низвергнутая кровь.

***

…А на краю, как прежде, ветрено,

деревья голые жестки.

Я вновь люблю тебя под Метнера —

мудрёно, чинно, «по-мужски».

Но роща даже не отпрянула

(в который раз — из-за угла),

и кофта, жёлтая и пряная,

у ног натруженных легла.

Казалось, душу ты вынашивал,

вокруг да около ходя…

Нет, заблуждений вроде нашего

не прибирают холода.

О, будет, будет разглагольствовать,

дневник до корки пролистни:

неповторимое спокойствие

бескрайней белой простыни.

Канун

Мне, сидящему спросонок,

темень зимняя ясна.

Дверь визжит как поросёнок,

раскаляется луна.

Круглый час ещё не пробил,

чтобы, светом леденя,

из просиженной утробы

снова вытолкнуть меня.

***

То ли поздно так, то ли рано…

Только, чур, других не буди.

Скрипну форточкой, из-под крана

пойду выпить мёртвой воды.

Не того ли глотнуть желаю,

что, умерив печную злость,

вместе с холодом, далью и лаем

в эти жилы однажды влилось?

В феврале

Блестят зализанные волны.

От света морщусь — не от слёз.

Одно дыханье добровольно,

одни шаги мои всерьёз.

И свет, потворствуя замашкам,

в углы кромешные натёк:

гитара, тюлевый сачок,

семян цветастые бумажки…

Дышать не пылью, а пыльцой

в своём затянутом покое.

— О солнце, бьющее в лицо,

зачем ты белое такое!..

Висельнику

Что же такое мне слышится?

А. Бертран

Открытка: строки из чего-то

и фото — город неродной.

К тебе взошёл на эшафот я,

но ты робел передо мной.

Я стал на голову рослее,

и слово бьётся день за днём —

в глуши, где лето сладко тлеет,

где ты и ветер — метроном.

1

Мягко стелет и лопочет

спелая пора,

посылая вдоль обочин

складки серебра.

Куст малины стариковской

беден и колюч;

на испуганной стрекозке

поскользнулся луч.

В синеве разоблачённой —

видимой до дна —

красотой своей никчёмной

пышет бузина.

Не случается и к ночи

здесь хлебнуть грозы,

где отчаянно стрекочут

круглые часы.

Мне душистое затишье

не жалеет плеч…

Вряд ли ты меня отыщешь,

чтобы вместе лечь.

2

После дождя

Груда розовых петуний.

Холод, сыро и светло.

Вытри щёки и не думай:

не свело так не свело.

«Всякий ищущий обрящет…»

Вон, за купол погляди —

улыбнулся твой образчик

возле розовой гряды.

***

Неясно, сколько ни смотрю,

напротив — лево или право.

Крутая пена поутру

покрыла спутанные травы,

и узнаваемый овал

в высоком зеркале размылся.

…Вбирая голос, а не смысл,

тебя я не перебивал;

едва отвыкнув мелочиться,

я трубку согревал щекой —

заросшей, грубой, нелюдской…

Одно движение — и чисто.

1

Op. 121

Брамса скорбные вещицы,

комья блёсток на кустах.

Жалко, видимо, лишиться,

наконец-таки достав.

Млеют розовые крыши,

город где-то вдалеке.

…Все подумали — расслышать

я тянусь к твоей щеке.

Не о том ли пожалею,

что у горла собралось?

Только делает живее

этот сахарный мороз.

2

Взять, бесстыдницу, на мушку…

— «Гарь», «огарок», но «гори»!

Раскачав мою кормушку,

бьют по стёклам снегири.

После двух и жить напрасно:

он в двенадцать тридцать шесть

обмотался шарфом красным

(у меня такой же есть).

Что ни утро — пламенея,

в брюках новеньких мелюсь…

Потому что, чем больнее,

тем я краше становлюсь.

3

Я выхожу на площадь:

в траве без тополей

его заметить проще —

он выше и белей.

В бреду, в горячей давке

речей не по листу,

ко мне приник он мягко,

я выдохнул — и сдул…

Не может быть иначе

(полгода не спалось!):

я вижу одуванчик

развеянных волос.

Перрон

Подкрашенный дым разговоров,

воробьи у самых стропил.

За оградой — первые своры

светофор, не моргнув, стравил.

На ветру слезятся глаза.

Ни с кем не надо прощаться.

Наше утро, ты пьяный сказал,

«разрешится баховски в счастье».

***

Снова мальвы, разозлив гребёнку,

за кривой штакетник пробрались,

и мужчина голосом ребёнка

трогает сиреневую высь.

С речкою сливается ожившей

лужа на раздробленном мосту:

держится (и делается чище)

велик — на плаву ли? на лету?

В телефоне, через отраженье,

чуть видна фамилия «Шоссон».

Разве будет что-нибудь блаженней,

чем тянуть прохладный полусон…

Подоконник

1

С денежного дерева

звякнула монета.

Думали, немерено

было в темноте-то?

Благо я наученный —

не пошёл опять

золотыми тучами

слякоть осыпать.

Дорогие, помните,

что вас подвело?..

Выпал снег, и в комнате

пусто и светло.

2

Дни и ночи начеку:

нету, нету и в помине.

Надоело паучку

распинаться в паутине...

Всё мне, видно, нипочём.

Сорвана бумага с веток,

и к немыслимому свету

время тянется плющом.

***

По мне, и номера довольно —

у нас, бумажных, свой очаг.

А рядом, в клетке баскетбольной,

ребята смуглые рычат.

И, сладкая невыразимо,

«гала» краснеет на виду.

Кому в бездонную корзину

я солнце кровное кладу?