23.10.2026
Под увеличительным стеклом:
рецензия на книгу Кати Качур
«Энтомология для слабонервных»
рецензия на книгу Кати Качур
«Энтомология для слабонервных»
Мария Худяшова — магистрант филологического факультета НИ ТГУ по направлению академическая филология: современные исследовательские технологии
Катя Качур «Энтомология для слабонервных» (Эксмо, 2026)
В произведениях Кати Качур всегда с журналистской точностью раскрываются те незримые тонкости, которые каждый человек способен ощутить, но часто не способен выразить словами. И новый текст «Энтомология для слабонервных» (2026) только подтверждает эту мысль. Прежде всего, стоит сказать, что «Энтомология для слабонервных» — произведение многожанровое. Это роман в рассказах и семейная сага,
в которой сочетаются элементы лирической прозы, деревенской хроники и, конечно, детектива. Включение в текст множества жанров, относящихся как к элитарной, так и к массовой литературе, позволяет говорить
о романе Качур как об универсальном литературном источнике, представляющем интерес как для матёрого литературоведа, так и для рядового читателя.
«Энтомология для слабонервных» — это архив драгоценных, маленьких
и больших воспоминаний, историй, которые, подобно насекомым, существуют почти незримо, но составляют огромную часть бытия. Через небольшие рассказы развёртывается история целой семьи, нескольких поколений, где в идиллических картинах обыденности, знакомых, пожалуй, каждой семье, всё ещё слышится эхо войны и ощущается страх простого человека перед будущим, сокрытый в привычном будничном существовании. Неслучайно роман открывается ужасающей находкой мальчика Аркаши в рыночном туалете: «…во второй дырке от входа виднелась мёртвая мужская голова с приоткрытым ртом и глазами, залепленными отвратительной коричневой жижей».
Именно Аркаша — впечатлительный, рассудительный мальчик — становится центральным лицом ташкентской истории Гинзбургов.
В его непосредственном детском сознании, в его снах и фантазиях привычный мир наполняется гротескными образами, казалось бы, взявшимися из ниоткуда: «В этот момент Гинзбург ёжился и ощущал, как кожу на лбу и возле носа царапает раздвоенное перо, а чернила противно въедаются в поры. К вечеру на его лице возникала красная сыпь, по форме напоминавшая очки». Интересно, что фантазии Аркаши оказываются плотно связанными с реальностью, и нельзя с уверенностью сказать, что сыпь, возникшая на его лице, — следствие болезни,
а не Лёвкиного рисунка, пусть и существующего только в голове бредящего мальчика. Душа ребёнка оказывается полна внутреннего страха перед тем тёмным, ещё непознанным, которое сокрыто от его глаз заботой и предостережениями взрослых, но также она искрит любопытством перед неизведанным, и, подобно куколке насекомого, рано или поздно дитя покинет свой «кокон». Так, Аркаша, Эля и Лёвка будут проводить собственное расследование, чтобы вычислить убийцу, которым окажется Гришка — друг семьи и сослуживец отца Аркаши.
Нарратор не спешит с оцениванием своих героев, отдавая это право знакомым — матерям, тётям, дядям, друзьям и соседям еврейской семьи, а потому окружающий мир оказывается таким живым. Сюжет двигают действия героев, и рассказчик никогда не описывает ничего, что хоть
как-то выбивалось бы из их миропонимания. Мы смотрим на мир глазами детей, которые только приоткрывают завесу взрослой жизни, многое уже понимая, но ещё не включаясь в контекст происходящего: «Хриплый голос в чём-то её убеждал и, казалось, принуждал к каким-то действиям. Аркашка стоял как вкопанный минут пятнадцать, слушая скрип панцирной кровати и невнятные горловые звуки».
Характеров в «Энтомологии» великое множество, у каждого при этом своя линия развития, особые черты: Гриша, чувствительная Маруся, «мишигине» Лида, «спринтер» Улька, сиротка Зойка, Оленька, энтомолог Броня Бурдякин и др. — каждый из них включён в жизнь Гинзбургов и становится частью семьи, если не буквально, то через совместные
. Имена героев всегда имеют дополнительный контекст, демонстрирующий их положение в восприятии местных (клички: Улька — Булька, Баба Олда — Баболда и др.). Так, Аркаша из маленького мальчика в «шелкопрядных» главах становится молодым юношей в главах «стрекозиных» (когда появляется Улька), а в «Стране шмелей» уже мужчиной Аркадием. «Стрекоза» Улька же превращается в Ульяну — его супругу и мать «бабочки» Оленьки.
В описании персонажей нет-нет да и проглянет сравнение с животным или фольклорным героем: Боря — настоящая «свинья» — толстый, огромный, и нос его в тексте называется «пятачком», а вот слова Бронислава Бурдякина оказываются словами лешего, да и Зойка становится косматым лешинёнком, своровавшим соседскую курицу, чтобы накормить своего мёртвого деда. Но в сравнениях этих нет ненависти — это взгляд простых жителей, рассматривающих человека
в его сходстве с природой, с тем, что знакомо ему самому.
Всё ужасающее и мрачное, происходящее вокруг семейства, всегда смягчается человеческой теплотой, движением к будущему. Личные драмы не доходят до трагедии, не калечат героев, и в этом заключена психотерапевтическая сила прозы Кати Качур — она позволяет своим персонажам по-настоящему пережить горе: выплакаться, разгневаться — и продолжать жить. Маленькая Зойка, не сумевшая принять смерть любимого дедушки, продолжающая носить ему еду, как живому, переживает глобальную потерю, но эта травма постепенно затихает
в доброте матери Ульки, относящейся к ней как к родной дочери. Так девочка-сиротка получает билет в новую жизнь. Аркаша встаёт на защиту юродивой Лиды, которую пытается совратить Гриша, — в своей ярости
он обретает голос взрослого человека, столкнувшегося с несправедливостью, познающего изнанку привычной жизни. Маруся, потерявшая любимого кота Архипа, впадает в тоску, ненависть к убийце, но «чудесное воскрешение» кота смягчает гнев и печаль.
При этом драматичное сосуществует с комическим, которое, однако,
не снижает значимости изображаемого чувства, а, напротив, делает его более трогательным, живым — как это и бывает в реальности. Диалог Аркаши и Ульки, наполненный юношескими переживаниями влюблённости и страхами о будущем, прерывается осознанием, что, увлечённые душевной беседой, они потеряли корову Апрельку, которую должны были пасти:
«— Булька, ты плачешь? — изумился Аркашка.
— Да, — сказала Улька, дрожа подбородком и вытирая кулаком лицо. —
У тебя синие глаза, а от меня пахнет селёдкой. Твоя мама хочет быть звездой, а моя — просто рухнуть на кровать в конце дня. Ты через месяц уедешь в город, а я, может, до конца жизни останусь в деревне. И всё, что меня ждёт, — это урок Лидь Петровны о графике функций.
— Нуууу… — протянул Аркашка, — это очень интересный урок…
— И вообще, ты — Гинзбург, а я — Иванкина! — не слушая его, продолжала Улька.
— Что за глупость! В нашей стране все равны, все фамилии в почёте, — превратился в кондового умника Аркашка. — Главное, мы вместе и рядом ни души. И какая разница, у кого о чём мечтает мама…
— Ни души, — повторила Улька, восторженно замирая от нежности слов «мы вместе…». — КАК НИ ДУШИ?!!! А ГДЕ КОРОВА?!!!!»
Эти комичные моменты лишают диалоги искусственного драматизма, события — нарочито мрачного пафоса. Они позволяют воспринимать маленькие и большие человеческие беды как неотъемлемую часть жизни, многообразную в своих проявлениях.
Качур всегда внимательна в изображении быта, пейзажа, интерьера: каждая глава «Энтомологии» — это капсула времени — от послевоенного знойного Ташкента к самарскому селу и оттуда на холодный Север,
а после — в Москву. Этот путь занимает почти 50 лет в истории семей Гинзбург и Иванкиных. Речь героев наполняется арго, характерным для времени (например, «жмурик»), словами из еврейского лексикона («мишигине» — «сумасшедший»), партийными идеями («В нашей стране все равны, все фамилии в почёте»). Они читают друг другу собственные
и чужие стихи, играют в семейные игры («Беру и помню»), резвятся
и трудятся. В этой частной семейно-бытовой обстановке мы наблюдаем течение времени, смену эпох, и каждая история продолжает
следующую — из поколения в поколение. Кажется важным привести отрывок из книги:
«— Энтомология ваша грёбаная, — Ульяна обвела рукой шкафы, заставленные коллекциями чешуекрылых и членистоногих, — наука
не для слабонервных!
— Для слабонервных, мам, именно для слабонервных. Для чрезмерно чувствительных, для трепетных, для сентиментальных. Не зря же Набоков всю жизнь ею занимался, собрал свыше четырёх тысяч редких бабочек!
А Жан Анри Фабр! Десять томов «Энтомологических воспоминаний», более сорока лет изучения жуков-скарабеев! И это писатели, мам, исследователи человеческих душ! Кто вспомнит об их прыщах или кривом носе?»
Каждая частная история исследуется с дотошностью энтомолога, наблюдающего за насекомым через увеличительное стекло и познающего через маленькое существо историю большого мира в многообразии его печалей, радостей, характеров и поступков. «Энтомология для слабонервных» — это семейная энциклопедия, где на каждой странице сияет маленькое сердце рядового человека в его связях с другими
и, в конце концов, с сердцем самого бытия.
в которой сочетаются элементы лирической прозы, деревенской хроники и, конечно, детектива. Включение в текст множества жанров, относящихся как к элитарной, так и к массовой литературе, позволяет говорить
о романе Качур как об универсальном литературном источнике, представляющем интерес как для матёрого литературоведа, так и для рядового читателя.
«Энтомология для слабонервных» — это архив драгоценных, маленьких
и больших воспоминаний, историй, которые, подобно насекомым, существуют почти незримо, но составляют огромную часть бытия. Через небольшие рассказы развёртывается история целой семьи, нескольких поколений, где в идиллических картинах обыденности, знакомых, пожалуй, каждой семье, всё ещё слышится эхо войны и ощущается страх простого человека перед будущим, сокрытый в привычном будничном существовании. Неслучайно роман открывается ужасающей находкой мальчика Аркаши в рыночном туалете: «…во второй дырке от входа виднелась мёртвая мужская голова с приоткрытым ртом и глазами, залепленными отвратительной коричневой жижей».
Именно Аркаша — впечатлительный, рассудительный мальчик — становится центральным лицом ташкентской истории Гинзбургов.
В его непосредственном детском сознании, в его снах и фантазиях привычный мир наполняется гротескными образами, казалось бы, взявшимися из ниоткуда: «В этот момент Гинзбург ёжился и ощущал, как кожу на лбу и возле носа царапает раздвоенное перо, а чернила противно въедаются в поры. К вечеру на его лице возникала красная сыпь, по форме напоминавшая очки». Интересно, что фантазии Аркаши оказываются плотно связанными с реальностью, и нельзя с уверенностью сказать, что сыпь, возникшая на его лице, — следствие болезни,
а не Лёвкиного рисунка, пусть и существующего только в голове бредящего мальчика. Душа ребёнка оказывается полна внутреннего страха перед тем тёмным, ещё непознанным, которое сокрыто от его глаз заботой и предостережениями взрослых, но также она искрит любопытством перед неизведанным, и, подобно куколке насекомого, рано или поздно дитя покинет свой «кокон». Так, Аркаша, Эля и Лёвка будут проводить собственное расследование, чтобы вычислить убийцу, которым окажется Гришка — друг семьи и сослуживец отца Аркаши.
Нарратор не спешит с оцениванием своих героев, отдавая это право знакомым — матерям, тётям, дядям, друзьям и соседям еврейской семьи, а потому окружающий мир оказывается таким живым. Сюжет двигают действия героев, и рассказчик никогда не описывает ничего, что хоть
как-то выбивалось бы из их миропонимания. Мы смотрим на мир глазами детей, которые только приоткрывают завесу взрослой жизни, многое уже понимая, но ещё не включаясь в контекст происходящего: «Хриплый голос в чём-то её убеждал и, казалось, принуждал к каким-то действиям. Аркашка стоял как вкопанный минут пятнадцать, слушая скрип панцирной кровати и невнятные горловые звуки».
Характеров в «Энтомологии» великое множество, у каждого при этом своя линия развития, особые черты: Гриша, чувствительная Маруся, «мишигине» Лида, «спринтер» Улька, сиротка Зойка, Оленька, энтомолог Броня Бурдякин и др. — каждый из них включён в жизнь Гинзбургов и становится частью семьи, если не буквально, то через совместные
. Имена героев всегда имеют дополнительный контекст, демонстрирующий их положение в восприятии местных (клички: Улька — Булька, Баба Олда — Баболда и др.). Так, Аркаша из маленького мальчика в «шелкопрядных» главах становится молодым юношей в главах «стрекозиных» (когда появляется Улька), а в «Стране шмелей» уже мужчиной Аркадием. «Стрекоза» Улька же превращается в Ульяну — его супругу и мать «бабочки» Оленьки.
В описании персонажей нет-нет да и проглянет сравнение с животным или фольклорным героем: Боря — настоящая «свинья» — толстый, огромный, и нос его в тексте называется «пятачком», а вот слова Бронислава Бурдякина оказываются словами лешего, да и Зойка становится косматым лешинёнком, своровавшим соседскую курицу, чтобы накормить своего мёртвого деда. Но в сравнениях этих нет ненависти — это взгляд простых жителей, рассматривающих человека
в его сходстве с природой, с тем, что знакомо ему самому.
Всё ужасающее и мрачное, происходящее вокруг семейства, всегда смягчается человеческой теплотой, движением к будущему. Личные драмы не доходят до трагедии, не калечат героев, и в этом заключена психотерапевтическая сила прозы Кати Качур — она позволяет своим персонажам по-настоящему пережить горе: выплакаться, разгневаться — и продолжать жить. Маленькая Зойка, не сумевшая принять смерть любимого дедушки, продолжающая носить ему еду, как живому, переживает глобальную потерю, но эта травма постепенно затихает
в доброте матери Ульки, относящейся к ней как к родной дочери. Так девочка-сиротка получает билет в новую жизнь. Аркаша встаёт на защиту юродивой Лиды, которую пытается совратить Гриша, — в своей ярости
он обретает голос взрослого человека, столкнувшегося с несправедливостью, познающего изнанку привычной жизни. Маруся, потерявшая любимого кота Архипа, впадает в тоску, ненависть к убийце, но «чудесное воскрешение» кота смягчает гнев и печаль.
При этом драматичное сосуществует с комическим, которое, однако,
не снижает значимости изображаемого чувства, а, напротив, делает его более трогательным, живым — как это и бывает в реальности. Диалог Аркаши и Ульки, наполненный юношескими переживаниями влюблённости и страхами о будущем, прерывается осознанием, что, увлечённые душевной беседой, они потеряли корову Апрельку, которую должны были пасти:
«— Булька, ты плачешь? — изумился Аркашка.
— Да, — сказала Улька, дрожа подбородком и вытирая кулаком лицо. —
У тебя синие глаза, а от меня пахнет селёдкой. Твоя мама хочет быть звездой, а моя — просто рухнуть на кровать в конце дня. Ты через месяц уедешь в город, а я, может, до конца жизни останусь в деревне. И всё, что меня ждёт, — это урок Лидь Петровны о графике функций.
— Нуууу… — протянул Аркашка, — это очень интересный урок…
— И вообще, ты — Гинзбург, а я — Иванкина! — не слушая его, продолжала Улька.
— Что за глупость! В нашей стране все равны, все фамилии в почёте, — превратился в кондового умника Аркашка. — Главное, мы вместе и рядом ни души. И какая разница, у кого о чём мечтает мама…
— Ни души, — повторила Улька, восторженно замирая от нежности слов «мы вместе…». — КАК НИ ДУШИ?!!! А ГДЕ КОРОВА?!!!!»
Эти комичные моменты лишают диалоги искусственного драматизма, события — нарочито мрачного пафоса. Они позволяют воспринимать маленькие и большие человеческие беды как неотъемлемую часть жизни, многообразную в своих проявлениях.
Качур всегда внимательна в изображении быта, пейзажа, интерьера: каждая глава «Энтомологии» — это капсула времени — от послевоенного знойного Ташкента к самарскому селу и оттуда на холодный Север,
а после — в Москву. Этот путь занимает почти 50 лет в истории семей Гинзбург и Иванкиных. Речь героев наполняется арго, характерным для времени (например, «жмурик»), словами из еврейского лексикона («мишигине» — «сумасшедший»), партийными идеями («В нашей стране все равны, все фамилии в почёте»). Они читают друг другу собственные
и чужие стихи, играют в семейные игры («Беру и помню»), резвятся
и трудятся. В этой частной семейно-бытовой обстановке мы наблюдаем течение времени, смену эпох, и каждая история продолжает
следующую — из поколения в поколение. Кажется важным привести отрывок из книги:
«— Энтомология ваша грёбаная, — Ульяна обвела рукой шкафы, заставленные коллекциями чешуекрылых и членистоногих, — наука
не для слабонервных!
— Для слабонервных, мам, именно для слабонервных. Для чрезмерно чувствительных, для трепетных, для сентиментальных. Не зря же Набоков всю жизнь ею занимался, собрал свыше четырёх тысяч редких бабочек!
А Жан Анри Фабр! Десять томов «Энтомологических воспоминаний», более сорока лет изучения жуков-скарабеев! И это писатели, мам, исследователи человеческих душ! Кто вспомнит об их прыщах или кривом носе?»
Каждая частная история исследуется с дотошностью энтомолога, наблюдающего за насекомым через увеличительное стекло и познающего через маленькое существо историю большого мира в многообразии его печалей, радостей, характеров и поступков. «Энтомология для слабонервных» — это семейная энциклопедия, где на каждой странице сияет маленькое сердце рядового человека в его связях с другими
и, в конце концов, с сердцем самого бытия.
