Уличный фонарь заглянул в окна мансарды и , немного подумав, лениво сполз по стене дорожкой тусклого света. Дора огляделась. Пожелтевшие обои с разводами блёкло розовых цветов. Барахло разных мастей, после похорон рассованное по углам неравнодушными друзьями деда.

Взгляд скользнул по стоящим на комоде часам, стрелки которых неуклюже разъехались: три часа тридцать три минуты. Диван застелен пожелтевшим целлофаном. На полках стеллажа помимо книг нашли приют вещи, наличие которых проще объяснить любовью хозяина к безделушкам, чем растолковать для чего они здесь на самом деле.

Свербящее чувство утраты давно сменилось пустотой. Разыгрывать скорбь было поздно, да и благодарные зрители давно разъехались.

Дора тяжело вздохнула и осторожно подошла к стеллажу. Пульс этого места стих несколько лет назад, оборвался вместе с сердцебиением хозяина. Дора осмотрела статуэтки, изображающие семерых богов удачи. Её любимцем всегда был сидящий в позе лотоса длинноволосый толстяк тёмно-красного цвета. Он нравился ей только потому, что отдалённо напоминал Деда. На той же полке в углу замер допотопный кофейник, в котором дед тёплыми вечерами заваривал травяной чай. На высоком столе, напоминающем барную стойку, лежат две пустые пачки из-под сигарет, на полке рядом полная коробка уже ни на что не годной пастели и каркас ловца снов
с порванными нитями.

В тот вечер уличный фонарь также заглядывал в окно. Свет, соскальзывавший по стене тогда, кажется, был ярче. Дед курил молча
и открывал глаза, когда приходило время сменить истлевшую сигарету. Они сидели на этом диване счастливые, но утомленные: Дора — рисованием
на стенах и балансированием на последней ступеньке стремянки, Дед — слежкой за тем, чтоб она ненароком не свернула себе шею, пока рисует синего тигра.

— Ляжешь спать сама?

Дора растеряно кивнула: как-никак, одиннадцать лет. Признаваться в том, что её пугают пустые глаза висящих напротив дивана масок и безделушки, обретающие в темноте монструозные очертания, было как-то несолидно.

— А ты куда? К бабе Руте?

Дед усмехнулся и приоткрыл левый глаз, хитро поглядывая на неё.

— Всё тебе расскажи.

— А можно с тобой?

— Мамке опять разболтаешь.

— Ну я же уже не маленькая, буду держать язык за зубами. Обещаю.

Они долго ехали вдоль пляжа, пока не свернули в глубь города. Машина запетляла по узким улочкам. Дора скучающе смотрела в окно. Сант Дере всегда слыл местом обитания разнородной нечисти: пьяные или страдающие от похмелья художники, их высокомерные, но услужливые подмастерья, хмурые молчаливые писатели, круглогодично закутанные в джинсу уличные музыканты и студенты творческих вузов, материальное положение которых оставляло желать лучшего.

Дом бабы Руты находился на окраине, будто бы был живописной деталью детской страшилки. Однажды Дора подслушала, как один из местных мальчишек в издевку сказал, что Рута выглядит так, будто бы умерла ещё пару лет назад. Тогда чужие слова показались ей жестокими, но сейчас она мысленно с ними согласилась.

Волос у Руты почти не осталось, кожа головы была усыпана родинками
до самого лба. Дора заметила, что у старушки достаточно красивая форма черепа. Дора видела такие в дедовых книгах по живописи. Она думала
о разновидностях черепов, пока не увидела шею Руты. Из горла торчала пластиковая трубка. Дора знала, что пялиться неприлично, но отвести взгляд всё равно не получалось.

Рута отошла от двери, пропуская их внутрь.

— Сынок! Я уж думала, ты не приедешь сегодня, ещё и Яфочку с собой взял.

Дора перевела взгляд на Деда, но тот не протестовал. Он действительно выглядел моложе своих лет, но не настолько, чтобы и вправду оказаться сыном Руты.

— Ой, а ты чего это косы обрезала?

Дора вздрогнула, когда костлявая рука коснулась её головы, и снова посмотрела на деда, но он лишь подтолкнул Дору, кивнув на побитые кроссовки, мол, разувайся.

Рута шатко добралась до кухни и рухнула на стул так, что Дора побоялась, что её кости могут не выдержать такой встряски.

Дед вскипятил воды.

Рута пододвинула вазочку с конфетами и дружелюбно улыбнулась.

— Чтобы обязательно съели хотя бы по одной! Давайте-давайте, угощаемся.

Рута закашлялась. Дед улыбнулся и сел на соседний стул. Дора поджала губы и строго посмотрела на него, когда он потянулся к пиале с конфетами.

— Как у тебя дела в театре?

Дора многозначительно посмотрела на деда, когда он, проживший всю жизнь в Сант Дере, начал рассказывать небылицу о том, как получил повышение и стал декоратором в местном театре. И всё бы ничего, только театра в Сант Дере отродясь не было.

Рута прикрыла рукой трубку, чтобы голос звучал громче:

— Какой спектакль готовите?

— «Синюю птицу» Метерлинка.

Не задумываясь, соврал Дед.

— Не знаю такого. Много работы?

— Много, но мне помогает Август. Талантливый мальчик, внук Фадея.

— Фадея?

Рута свистяще выдохнула.

— Это художник, я рассказывал тебе про его выставку, помнишь?

Рута не помнила. Дед с пониманием кивнул и достал телефон. Щурясь,
он неловко нажал на значок галереи. Дора терпеливо ждала, когда они перестанут делать вид, что видят картинки, мелькающие на маленьком экране. Фотографии смотрели, пока Рута, не поддавшись какому-то внутреннему ориентиру, просвистела:

— А не пора ли моей Яфочке спать? Время-то не детское.

Дора посмотрела на Деда. Тот согласно кивнул.

— Да, мы и правда что-то засиделись.

Когда они вернулись к машине, Дора спросила:

— Рута правда думает, что ты её сын?

— Она уже не помнит ничего. Дети к ней толком не приезжают: больно занятые. Почему бы ей не порадоваться напоследок. А, Яфочка?

Дед глянул на недовольно фыркнувшую Дору.

— Кто такая вообще эта Яфочка?

— Её внучка, сейчас, кажется, уехала работать куда-то на север.

Дед тяжело вздохнул, достал из кармана глюкометр, методично проткнул палец, вытер каплю крови о тестер и, не дожидаясь результата, сунул его обратно. Глюкометр протестующе запищал. Дора знала, что писк обозначает критический уровень сахара. Дед даже если и чувствовал себя плохо — виду не подавал. Дора скрестила пальцы: лишь бы значение не перевалило
за тридцать.

— Зачем ты съел конфету?

— Я за Руту, подсластить её жизнь.

Доре захотелось обнять Деда, но в машине сделать это было неудобно, поэтому она с детской уверенностью заявила ему:

— Я бы никогда не уехала от тебя на север.

Дед посмеялся, а Дора замолчала и всю оставшуюся дорогу смотрела в окно. Никого из местных на улицах не было: расползлись под вечер
по общежитиям, барам и мастерским, успев поднадоесть друг другу за день.

А потом лето кончилось. Дора вернулась к маме и сестре. В следующий раз она увидела Деда через семь лет, когда приехала с мамой и сестрой на его похороны.

Спустя пару часов у входной двери оказываются три переполненных мусором пакета, а тесная квартирка вновь начинает робко дышать. Многолетняя пыль, почувствовавшая себя главной в этом месте, исчезает под влажной тряпкой. Закончив, уставшая Дора опускается на угол дивана
и вытирает руки о штанины купленных на местном базаре мужских джинсов. На низком журнальном столике знакомая цветастая пиала.

Помнил ли Дед о её детском обещании? Деду наверняка было горько, когда никто не приехал к нему в больницу.

Пиала была пуста. В кармане джинсов завалялся пакетик сахара
из привокзальной кафешки. Дора осторожно порвала его сверху и высыпала содержимое в рот. Песчинки скрипят на зубах и таят. Доре теперь тоже нельзя сладкое. Но ведь она не за себя.