***

Чем плохо стихотворение?

Чем вреден червивый плод?

У осени предпоследнее

дыхание - вечный лёд.

У голоса нет отзвучия,

когда он один, один,

неслышим, во всяком случае,

невыслушан, нелюдим.

И вот опадает яблоня,

и в кемеровской тиши

мерещится белый якобы

окуклившейся души

дымок, силуэт, прощание.

Прощение. Простота.

Чем осень — не обещание?

И, в общем, не красота?

***
Где синий фарфор
и оранжевый трепет
закатной форели
в холодной воде,
скажи мне о главном,
всё прочее стерпит
в своём отягчалом
нигде.

***
Так наступают стихи Веры Павловой.
Так замирает лёд.
Так из разъятого, обнищалого
птица гнезда не вьёт,
воду не пьёт из холодного крошева,
просто летит — лети!
Так я, не зная всего хорошего,
пробую обрести.

***
Вспомнился кому-то,
словно бы не был,
сделавшийся мутным,
пыльно-голубым
город-изваянье,
город-тишина
из простого камня
пакли и пшена.
Так ли домотканый?
Тот ли слюдяной?
Вспомнился и канул.
Вслед за мотыльками
прилетай домой.

***
Старомосковский выговор
яблони, стылый двор,
медной подковой выкован
арки беззубый створ.
Если без злобы, слюбленно,
стерпленно, так как есть —
чем мы с тобой не люди? Как
обетованно здесь.

***
В этом ласковом июле —
звёзды, звёзды в решете,
куст сиреневый и улей,
сладкоплоден, пышнотел.
А ещё такая радость,
словно детскость, будто свет
из незапертой парадной,
невозможный, безвозвратный,
непроглядности в ответ.

***
Сыновнее, дочернее,
в вечерней вышине
как будто золочение,
как если бы извне.
И длящаяся словно бы
медовая струна,
в которой всё воссоздано.
И ничего не поздно, и
будущность одна.

***
Я читаю Полозкову,
я не вижу снов.
Кто из нас к кому прикован?
Верность до каких волокон,
из каких узлов?
Перекладываю с места
и на место боль.
Шар воздушный, шар небесный
тёмно-голубой
крутится и вертится.
Улица и дом.
Вера, мне не верится
в ничего потом.

***
Так спать не ложатся,
так рук не умеют разнять.
Холодное лето
прогоркло и пусто, как порох.
Так я тебе — ветер
и вепрь, и вишня, и мать,
как ты мне нечаян,
ничеен, отчаян и
дорог.

***
Празднично посмотри:
веток ранеты три,
берега долгих два,
света в реке несметно.
И ничего о смерти,
той, что едва-едва
ёжится и хитрит
в дальнем твоём внутри.
Я её отменю
яблочном на корню.

***
Движется и не движется
речка, находит лёд.
Белою чернокнижницей
долго зима поёт.
Только в неё и верится.
Вертится у груди
спутанная метелица
лютости и любви.
Выше земли, под куполом
слёзного ноября
кто-то тебя аукает,
слова ни говоря.

***
Какая, господи, тоска,
какое откровение!
Твоё дыханье у виска —
святое омовение.
От яблока до кадыка.
От Авеля до Каина.
Как истоскованно и как
ненарекаемо.

***
Это я за тобой скучаю —
форма ложного падежа.
В поднебесье река большая,
На медвежьем мысу межа.
Снег нестаявший на Покровке,
ночь в фонарном течёт меду.
Это я о тебе негромко,
недоумкой на тонком льду.

***
И плачется отчего-то
неслыханно горячо.
Московская позолота
на сточенное плечо
сибирской крутой, овражной,
простецкой такой глуши.
И вовсе теперь не важно,
что будущее, что пашня,
пылает — не потуши.

***
Ягоды в Киреевске,
белый у реки
пар и память детская
в две смешных руки.
Отзовитесь, ласточки.
Отворись, окно.
До того неласково,
что смешно,
смешно.

***
Вот мы и растеряли
всё, чем хотели быть.
Непоправимо алый
город в реке рябит.
Это закат - не больше,
большего не дано.
Слеп — кто неравномощен.
Соль — что не прощено.
Суть — у реки в неволе
город горит до пят.
Не говорят о боли.
Просто не говорят.

***
Рисовала маятник,
рисовала лён,
и качался маетно,
молод и зелён,
мир, такой приветственный,
не имущий зла.
Срисовала бедственность
и сожгла, сожгла.

***
И солнце садилось низко,
и сосны в предплечьях дюн
чернели, как обелиски
(теория хвойных струн).
И я лишь того желала,
чтоб мирность в твоём дому.
И солнце садилось ало,
и делалось небывало
и благостно потому.

***
Из пепла возродится Феникс,
из пятницы - среда.
Из всех разбитых откровений,
что кёльнская вода,
сочится боль, и больше хрупкость
себя не сбережёт,
но, может, я ещё как будто,
как если бы ещё.

***
Видишь, такое солнце,
что никогда уже.
Всё ещё перевернётся
в скошенном падеже.
Перезимуют крохи,
передневают дни.
В этой большой эпохе —
малости всё одни.
Кажется невозможной,
кружится, словно шар,
видишь - всего подкожно
только-то, что душа.

***
Будет такое лето,
станут такие дни,
что ничего об этом
и ничего сродни,
и никакого звука
тоньше, чем та струна.
Ласточку звать-аукать,
ягоду вспоминать
в тесном саду косматом,
в сердце вонзившем дуб.
Будет всё виновато,
но не разнимет губ.

***
В окна заходит свет.
В сердце заходит радость.
Вот уже много лет:
брезжило и смеркалось,
хмурилось и цвело,
пахло и увядало.
Солнечное стекло —
разве же это мало?
Бережно развяжи
тот узелок-котомку
памяти, где стрижи
бабочки и иконки,
и полюби опять
то, что бывало прежде,
от головы до пят.
Празднично,
нежно-нежно.