Александр Сердюков — студент 4 курса специальности «Литературное творчество» Филологического факультета НИ ТГУ
(мастерская Д.Н. Коростелева)

Сама по себе ирония конца прошлого века очень многогранна. Советское наследие породило эстетику и юмор искусства соц-арта. Акцент смещается
с тотальной симулякризации мира на взрыв конкретного мифа — советского официоза. Ключевым писателем для этого вида иронии стал Сорокин.
Его игра с языком соцреализма через абсурд и гротеск — это освобождение. Мы смеёмся и всё понимаем, а значит советское сознание над нами
не властно. Смех освобождает от страха, а теперь освобождает
и от идеологий.

Другой формой иронии, уже в 90-х, стала пелевинская ирония — как реакция советского человека на события, окружающие его. Весь советский быт был наполнен симулякрами, и сознание поколения вынуждено было принять постмодернистские нарративы. Особенность именно пелевинской иронии —
это не только ирония над социальным или политическим контекстом,
но и высмеивание иллюзорности мира в целом. Такой скептический взгляд на любую продиктованную истину, как на миф, заблуждение, иллюзию, продиктован уже состоявшимся советским прошлым. Ирония Пелевина —
это ирония над человеком, который бьётся головой об стену и уверен,
что она существует.

Поколение шестидесятников по рождению деконструировало реальность, которая досталась нам в наследство, но было и другое направление иронии, создающей. Постулат о иллюзорности всего противостоял действенной энергии — витализму. Михаил Веллер как представитель старшего поколения искал твёрдой почвы. Он выдвигает свою теорию энергоэволюционизма. Человек — аккумулятор творческой энергии,
он должен действовать, чтобы изменять вселенную. Если мир Пелевина отрицает возможность действия, так как ты не можешь действовать в мире, которого нет, то Веллер продвигает эстетику действия как единственно возможного способа существования. Ирония Веллера обличает системы, которые мешают действовать человеку. Это может быть политическая система или система человеческих взаимоотношений. Если эта система мешает человеку действовать — она смешна. Отсюда растут ноги веллеровских финалов. Герой-авантюрист побеждает, обходит или даже просто забывает о существовании этой системы, из-за чего происходит преобразование вселенной.

Вячеслав Пьецух и его ирония — это не реакция на внешние изменения
в мире или, чего хуже, в Советском союзе, а карнавализация любой системы. Мир со своими недочётами, которые присущи каждому человеку. Ирония Пьецуха проистекает из трагикомического несоответствия комического русского человека трагическим идеалам, но и несоответствие комических идеалов — трагическому русскому человеку.

Ирония над классической культурой, игра с ней, обыгрывание новых смыслов — это всё про культурологический центон 1990-х и 2000-х. Ирония через разгадку ребусов — здесь мы можем вспомнить Акунина
с Фандоринским циклом, а также Татьяну Толстую. Свою иронию
они выстраивают вокруг увлекательной игры с известными претекстами, достраивая совершенно другой смысл. Ирония порождается через многозначность, которую приобретает известное произведение.

Середина 2000-х — это избыточная ирония, с разными подходами,
с разным объектом насмешки, да и цели они ставили разные,
но иронический модус был везде.

Смех и ирония в 1990-х и 2000-х освобождают сознание, но порождают
ли новые смыслы? К 2010-ым оказалось, что разрушать уже нечего, необходимо строить. Именно здесь иронический модус писателей сменяется меланхолическим. На смену комической дистанции приходит новая серьёзность, пришло время сесть и поразмышлять, а что
со всеми нами было?

Сильно видоизменяется и мир, в котором вынуждены существовать
авторы. На смену бурно движущейся, разрушающей всё на своём пути реальности 90-х и 00-х приходит уже другой мир. Который нужно переосмыслить, чтобы найти новую опору и придумать, а как в нём жить.
Это можно проследить через то, как видоизменяется герой времени. Стремительная эволюция от Вавилена Татарского («Generation “П”», 1999)
к Саше Орловой («Непобедимое солнце», 2020). Если раньше мы могли увидеть в литературе Майора Звягина («Приключения майора Звягина», 1991) или Фиму Бляйшиц («Легенды Невского проспекта», 1993), то сейчас у нас везде рефлексирующие герои, которые больше вспоминают и размышляют,
чем действуют. Такой крен в сторону размышления задали писатели нового реализма, который отказался от иронической дистанции с миром
и постмодернистского стёба. Они рождают новую серьёзность: мир ранен,
и над этим надо не шутить, а фиксировать его и рефлексировать над ним.

Герой Романа Сенчина «Елтышевы» (2009) или Захара Прилепина «Патология» (2004) — это уже глубоко кризисный, зашедший в тупик персонаж, но его драма всё ещё разворачивается во внешнем поле.
Он сталкивается с несуразностями системы, обилием пороков мира. Действие внешнее, а конфликт внутренний.

Важным становится образ Никиты Паравозова («Патология») как героя наиболее погружённого в творящуюся действительность,
но конфликтующего с ней. Роман отрицает любую ироническую дистанцию как что-то спасительное, наоборот, Прилепин наиболее обостряет
все внешние конфликты и показывает их влияние. Картина войны и быта показана через приём «грязного натурализма». По сути, перед нами герой, который находится в состоянии получения травмы, но его борьба — внешняя. Герой «нового реализма» совершает внешнее действие для преодоления внутреннего конфликта. С одной стороны, в этих героях мы видим продолжения лихих 90-х с «человеком действия», с другой, плавный
переход к герою автофикшена и автофикциональной литературы.

Герой отказывается от внешнего слоя борьбы. Ему нет дела до борьбы
с социальным структурами, нет дела до «подвига», как, например, в романе «Санькя». Его борьба в связи с окончательным подавлением возможности социального бунта человека переходит на последний рубеж —
воспоминания, внутренние переживания. Таких героев мы видим не только
в автофикциональной литературе, но и в современном нам «новом реализме». Герой преобразуется из героя, способного на совершение действия (Алексей Варламов «Лох», 1995), в героя, который только фиксирует и рефлексирует (Алексей Варламов «Одсун», 2023). Также стремление
у авторов к автофикциональным нарративам придаёт добавленное
к названию «Роман без границ», который намеревается стереть грань
между творческим и реальным началом.

В ряд произведений, которые также показывают рефлексирующего героя
без действия, можно включить «Ветер трои» (Андрей Дмитриев, 2024), «Средняя продолжительность жизни» (Максим Семеляк, 2024). Интересно, что главные герои романов: «Одсун», «Ветер трои», «Средняя продолжительность жизни» являются интеллигентами, которые
привыкли излагать мысль на бумаге, филологи и журналисты.

Ирония соц-арта изменилась, он слишком зависел от игры с советским наследием, развенчанием и противопоставлением, поэтому ему приходится менять объект своей насмешки. Сам Сорокин сгущает краски сильнее,
от насмешки над советским бряцанием симулякрами — к прозрению
о будущем. От стёба над прошлым — к пониманию, что это сущность мира
в принципе. Из этого рождается мрачный сорокинский соц-арт.

Куда могла подеваться «игра в бисер» от Толстой и Акунина? Меняется реальность и меняется сознание, ирония над классическими канонами
в моменты исторических сдвигов уже не ценится, ведь не порождает новых ориентиров. В эпоху новой искренности от автора требуется не игра,
не составление загадок — а чёткое выражение своей позиции, читатель хочет узнать, куда мы идём.

Одним из наиболее сохранившихся видов иронии остаётся ирония
над «маленьким человеком», она сменила свои формы, например, частью ушла в стендап или в самоиронию авторов, но при этом до сих пор жива. Главный фактор её живучести — она ни на что не претендует. Она
не направлена на весь мир, она высмеивает субъекта. Смешного субъекта
мы ещё готовы принимать.

Также остаётся и вечный Пелевин. Его герои меняются, маски, которые примеряет мир, меняются, но основной постулат неизменен — это иллюзия. Иллюзия борьбы, иллюзия просвещения или даже иллюзия краха. Показательным здесь становится финал «Непобедимого солнца» —
героиня не смогла спасти собственный мир от разрушения,
но разрушение лишь начало. 

Причина упадка литературной иронии, которая становится объединяющей —
это создание интернет реальности, которая тоже претендует на юмор
и имеет хороший аргумент — время. Каждому типу иронии мы можем найти современную альтернативу в масс-медиа или у стендап-комиков.

Игра с языком официальным — это сатирические издания и телеграмм-каналы, например, «ИА Панорама», которая работает с новостными заголовками и доводит их до абсурда. А сама «ИА Панорама» становится пелевенским симулякром, она стандартизирует свой язык и регулярно перепечатывается федеральными СМИ. Юмор как терапия, ирония
над собой и стремление преодолеть своё прошлое смехом, как мы уже упоминали выше, переходит в стендап-комедию.

Литература потеряла свою функцию фиксации из-за своей громоздкости; чтобы услышать иронию над реальностью, вам не нужно читать книгу. Ирония сейчас везде: в постах, заметках, видеороликах. Только редкий автор, вроде Пелевина, может позволить себе иронизировать над реальностью спустя столько времени (например, его роман «KGBT+» или обложка
его книги «Transhumanism Inc.»). Он обладает символическим капиталом, который заставляет читателя ежегодно покупать его книги.

Интернет экспроприирует у литературы иронический модус, литературе приходится вновь говорить серьёзно.