09.10.2026

Дарья Кононова — студентка 4 курса специальности «Литературное творчество» Филологического факультета НИ ТГУ
(мастерская В. Ю. Баль)

В последние годы особую популярность обретает женский автофикшн, ставящий цель проговорить не только свою, но и коллективную боль.
В связи с этим разговор о темах, которые долгое время табуировались, выходит на поверхность. Одной из них выступает биологический аспект боли. Природой заложено, что женщина обречена испытывать ряд неприятных мучительных ощущений, связанных со здоровьем: менструация, роды, менопауза, шаткий гормональный фон. Теперь эта тема перестаёт замалчиваться и становится поводом для рефлексии
и способом найти отклик. Такое письмо, адресованное женщине женщиной, вбирает одновременно узкий, но и универсальный опыт —
совершается его передача. Но он распространяется и на людей, находящихся в разных условиях, из-за чего на поверхность выходит социальная проблематика. Как опыт изначально телесной боли вписан
в условия существования женщины в зависимости от материального достатка, культурного контекста и семейного уклада?

Разговор об этом можно найти у казахской писательницы Алтынай Султан в дебютном (и пока единственном) романе «Отслойка». Сюжет строится вокруг семи дней в бесплатном послеродовом отделении,
когда автобиографичная героиня попадает в иные социальные условия
и общество женщин, объединённых послеродовой телесной
и душевной травмами.

Передача опыта Султан происходит через рассказчицу Саиду, которая практически участвует в жизни всего отделения: беседует с врачами, помогает молодым мамам и просто наблюдает за чужими судьбами.
То сообщество, частью которого ей придётся стать на неделю, она прозывает «армией зомби со вздутыми животами». Изображаемый быт походит на солдатский: строгий распорядок дня с ранним подъёмом
ради кварцевания и других процедур, а вокруг — много-много плачущих младенцев. Не слишком радостные условия… Подмечая это, а также разницу с платными палатами, начинаются размышления
о необходимости таких мер и сложностях приспособления к условиям, напоминающим ад. Но несмотря на это, всё описывается героиней достаточно иронично: это работа защитной реакции и понимание,
что надолго она в этой казарме не задержится и после
вернётся в комфорт.

Правда, всё повествование не пронизано этим спасительным юмором. Незамысловато и в нейтральном стиле дано изображение больничных будней и разговоров. А сцены с физической боли даны натуралистично, без стеснений, словно все свои. Детально описываются ощущения после разреза при кесаревом сечении, пульсирующие боли от последующего шрама, уколы и туалетные сцены. И много крови. Такие интимные подробности нужны, чтобы показать боль как неотъемлемую часть
жизни у женщины. Вместе с этим постоянно появляются размышления
о природе женского страдания: постоянные сравнения с животным миром, обращение к теме религии и различным культурным планам.

И казалось, в романе наравне с физиологической болью должна звучать
и душевная драма материнства. Отслойка плаценты, с которой поступает героиня — опасное состояние, угрожающее плоду и матери. Однако
от Саиды, столкнувшейся с этим, не будет слышно никакой боли, кроме телесной. Её переживания за жизнь дочери становятся постепенно незначительными и рассеиваются среди историй других женщин.

Все они находятся в другом социальном, семейном и культурном положении. Саида, будучи обеспеченной женщиной с престижным Сорбоннским образованием, сталкивается с другим слоем жизни, где женское страдание — норма. Такими жертвами становятся её соседки: одну ждёт уят (концепция порицания, позора) за внебрачного ребёнка, другая вернётся в не самые благоприятные условия: в дом без отопления, водопровода. Девушки покорно, без мысли пойти против, готовы выносить все трудности, потому что за следование другой модели поведения, за бунт против системы воспитания их ждёт лишь наказание: осуждение и отвержение со стороны семьи. Их образы служат иллюстрацией того, как сильно окружающие условия формируют отношение у женщин к своему положению.

Исключением становятся другие три истории, в которых социальная проблематика показана через утрату. «Боль и смерть. Это для поддержания какого-то извращённого баланса?» — такая мысль проносится у героини, когда перед ней раскрывается обратная сторона роддомов: смерть пациентки, выписанной раньше из-за ене (свекрови).
В последующих размышлениях звучит не только агрессия по отношению
к устаревшему укладу семейных взаимоотношений (невестка
как подчинённая), но и боль за судьбу ребёнка, оставшегося без матери.

Противоположная ситуация происходит с двумя другими героинями —
их различает только разное отношение к смерти и стадия горя. Ранняя беременность Анны, заканчивающаяся выкидышем, оборачивается многолетним проживанием вины за случившееся, а переживание Айшей смерти своего ребёнка становится альтернативным вариантом судьбы рассказчицы — их дети лежали в одном отделении. Истории девушек переплетены болью и страхом потери. Примечательно, что в этих ситуациях происходит обращение к книге «Посмотри на него» Анны Старобинец: как матери важно увидеть своего погибшего ребёнка, потому что для неё он в первую очередь человек, а не плод или сгусток клеток. С этим затрагивается тема уважения к матери и её горю. Только горящая лампа в детском морге становится лучом света: по традиции
она освещает путь душе умершего. И в этой лампе, несмотря на весь ужас её местонахождения и запреты на встречу с погибшим малышом, есть небольшое жизнеутверждение — несмотря на горе, жизнь продолжится.

Одновременно лампа выступает отражением медперсонала. Помимо следования традициям — это их вера и надежда, что не всё будет забыто 4и что обряд горя будет выполнен. Изображению медработников уделяется много внимания, подчёркивается их сопричастность к жизням рожениц: бережное отношение к женщинам, поступившим по экстренным вызовам. Правда, о чувствах, врачебном долге больше говорит сцена
с плачем одного из докторов — тяжесть ответственности не только
за жизни, но и за надежду матери. Другая картина рисуется с санитарами: они немного чёрствы, прямолинейны из-за постоянной усталости. Для соседок — это не особо приятные люди, хотя с рассказчицей они также приветливы, как и с женщинами в платных палатах. Задабривая других деньгами, Саида получает небольшие поблажки, покупает дополнительную заботу, которая недоступна для других. Зависть,
которую она вызывает, обусловлена социальным расслоением, которое заключается не только в материальном благополучии, но и в различии мышления: европейского и традиционного.

Столкновение с иной (ранее игнорированной) стороной жизни стимулирует размышления о положении женщины: какая судьба ждёт каждую? Именно из этого внутреннего импульса начинается
её «собирание» коллективного опыта рожениц, просыпается интерес
к жизни другой женщины.

Правда, несмотря на желание Саиды понять их положение и трудности личной истории, у неё не совсем получается. В ней борются противоположные чувства: например, она одинаково хочет помочь юной Карин с ребёнком, но и не прочь осудить её за слабохарактерность перед парнем и семьёй. Конечно, после своих слов она каждый раз порицает себя, потому что придерживается женской солидарности и старается сочувствовать тем, кому повезло меньше. Но разница в средах формирования становится преградой: понять другую женщину героиня может лишь приблизительно в физиологическом аспекте переживания боли, но не в социальном и психологическом. Невольно она анализирует чужие беды с собственной позиции, в которой приоритетом является
не род и ребёнок, а личность.