22.05.2026

Дисциплина «История театра», изучаемая студентами специальности «Литературное творчество», предполагает не только изучение разных театральных систем прошлого, но и выход в пространство живой современности — совместный просмотр спектакля и его последующее обсуждение. В этом году был выбран спектакль «Лавр» — инсценировка одноимённого романа Евгения Водолазкина, отмеченного литературными премиями («Большая книга», «Ясная поляна») и переведённого более чем на тридцать языков. Премьера спектакля (режиссёр-постановщик — Юрий Печенежский) состоялась 30 апреля 2026 года в Томском театре драмы. Обсуждение объединило студентов и выпускников Филологического факультета и Высшей школы журналистики, сотрудников
и преподавателей кафедры истории русской литературы ХХ–XXI веков
и литературного творчества. Целью было не просто обменяться мнениями и впечатлениями, а выявить, какие смыслы и идеи режиссёр «вычитал»
из романа Водолазкина.

Перевод прозаического произведения крупной формы на язык театрального искусства — задача очень сложная, тем более в случае
с таким «несценическим» романом, как «Лавр». Однако создатели спектакля успешно справились с этим. Участники пришли к выводу, что инсценировка оказалась не кратким пересказом романа,
а произведением целостным и самостоятельным, не требующим для понимания знания исходного литературного текста. Особый интерес вызвали театральные приёмы: использование разных актёров для создания образа одного и того же заглавного героя, сменившего в жизни четыре имени, условные и современные костюмы персонажей, танцы, пение и видеовставки, трансформация декораций и символика деревянного колеса.

Главное, что обсуждение спектакля помогло создать пространство диалога студентов, выпускников и преподавателей, по-разному воспринявших роман и его сценическую интерпретацию. Надеемся, что такие коллективные обсуждения станут традицией и что в будущем к ним присоединятся студенты других специальностей.

Иван Назаренко — доцент кафедры истории русской литературы ХХ–XXI веков
и литературного творчества Филологического факультета НИ ТГУ

Постановка «Лавр» оказывается не столько сценической адаптацией известного текста, сколько попыткой перевести саму структуру романа на театральный язык. Режиссёр не просто стремится пересказать литературный текст, а вступает с ним в диалог, стараясь в спектакле сохранить его смысловую многослойность.

Композиция спектакля подчёркивает распад человеческой жизни на отдельные этапы‑состояния. Поэтому особенно удачным оказывается решение показать разные периоды жизни героя с помощью разных актёров. Арсений, Устин, Амвросий и Лавр оказываются не просто новыми именами одного персонажа, а буквально разными людьми.

Арсений — юный травник, ещё принадлежащий миру земной любви и человеческого счастья. Устин — юродивый, отказавшийся от собственной идентичности ради памяти о погибшей возлюбленной. Амвросий связан с монашеским путём, дисциплиной и внутренним духовным сосредоточением. Лавр же становится финальной точкой этого пути — человеком, окончательно вышедшим за пределы собственной личности. Такое визуальное решение особенно точно передаёт одну из главных идей романа Водолазкина: человек не является чем‑то завершённым и постоянным. Личность непрерывно изменяется, распадается и собирается заново.

При этом спектакль не сводится к религиозной притче или иллюстрации духовного пути. Его важнейшая тема — само время. Постепенно становится ясно, что линейного движения здесь не существует. Прошлое, настоящее и будущее постоянно пересекаются, повторяются, отражаются друг в друге. Колесо мельницы продолжает вращаться, герои вновь и вновь проходят через одни и те же состояния, а история оказывается бесконечным циклом человеческой боли и надежды. Именно поэтому финал не воспринимается окончанием. Цикл словно замыкается и одновременно начинается заново. Время в спектакле перестаёт быть исторической категорией и превращается в метафизическое пространство, где все человеческие жизни существуют одновременно. Особенно выразительно эта идея проявляется в последней сцене: сверху медленно выдвигается деревянная лестница, сцена оказывается залита светом, а все герои — живые, умершие, принадлежащие разным этапам жизни Лавра — одновременно собираются в одном пространстве. Смерть героя здесь не выглядит трагическим исчезновением. Напротив, она становится переходом, освобождением от бесконечного движения по кругу. Однако сам цикл при этом не уничтожается: колесо времени продолжает существовать как универсальный закон человеческой жизни, где страдание, любовь, вина и надежда вновь повторяются в других судьбах и эпохах. Лестница в финале оказывается не просто символом смерти, а знаком возможности выхода из этого вечного круговорота — преодоления времени, к которому герой шёл на протяжении всей своей жизни-жития.

Александра Деркачева — студентка 4 курса специальности «Литературное творчество» Филологического факультета НИ ТГУ (мастерская А.М. Олеара)

Постановка «Лавра» однозначно превзошла сам роман. Как минимум потому, что режиссёр откинул ту шелуху, которая мешала проникнуть вглубь оригинального произведения и которая делала текст неэмоциональным, путаным и хрупким. Юрий Печенежский не просто пересказал роман, а интерпретировал его и углубил символикой: обливание кровью Устина как символ плоти в религии, разбросанная
на сцене бумага, которой потом лечил Арсений, водяное колесо, показывающее течение времени и крутящееся туда-сюда, не находя себе место. Конечно, основной сюжетный пласт романа сохранён, точно переданы характеры разных ипостасей Арсения и окружающих его героев, с помощью которых как раз-таки и был сделан акцент именно
на нём; они выступали как функции, но от этого не потеряли своей глубины. Однако лучше всего отразил режиссёр, как показалось мне
и другим участникам обсуждения, одновременность бытия.
И современность, и древность, и всё вместе — одновременно: кадры
на экране и танцы на сцене; в начале постановки присутствовал
и Арсений, ещё юный, и Лавр, уже принявший схиму; позже
на протяжении почти всего спектакля рядом была Устина как знамя главного героя. Это показывает, что история циклична, что тот или иной опыт переживают все поколения и что вера и любовь их объединяют.

Мария Кириллова — студентка 2 курса специальности «Литературное творчество» Филологического факультета НИ ТГУ (мастерская Е.В. Декиной)

Основное впечатление на меня произвели театральные приёмы
и христианские мотивы, которые присутствовали в романе и были интерпретированы в постановке.

Интересным способом продемонстрировать смерть мне показался момент гибели Амброджо. Он улетает на крыле дельтаплана, а перед этим ему «перерезают» горло, проведя по нему краской. Герой улетает в лучший мир, а в постановке этот мир ассоциируется с верхом, с небом. Другие герои сидят на лестнице тем выше, чем они ближе к смерти
и небесному. Также сцена ухода Устины выглядела очень символично.
От неё остался ворох одежды, которую на неё набрасывал Арсений, а сама девушка ушла. Мне показалось, что одежда была символом телесной оболочки, которая осталась на этом свете, в то время как душа девушки ушла в загробный мир.

Способ показать болезнь на сцене мне также понравился. Больные наносили на лицо белую пыль, а утирание лица тканью символизировало излечение. Когда Арсений лечил больных, то носил их на своей спине
и передавал близким. В этот момент актёры выпрямляли ноги
и расставляли руки, словно принимая позу распятого Христа. Нося
на себе людей, Арсений будто нёс на себе крест врачевателя.

В спектакле достаточно полно была воссоздана сюжетная линия юродства. Особенно меня тронула сцена, где рассказывалось, почему юродивые бросали камни в дома. Я думаю, этому также способствовало музыкальное сопровождение и плавные движения актёров. Трагично была показана суть смирения юродивых в ответ на избиения: «А русский человек — он не только благочестив, но и бессмыслен и беспощаден», «Кто-то же должен бить юродивого, чтобы обеспечить его страдание».

Хочется отметить работу с экраном, сцену, в которой Устина и Арсений бегут по полю навстречу друг другу, а когда встречаются, на месте девушки оказывается постаревший Арсений. Думаю, это способ показать, что герой добился своей цели и действительно стал Устиной, а она им. Сам Арсений говорит о желании заместить своей жизнью отобранную жизнь Устины. То есть предполагается, что она отдала свою жизнь,
а он свою — они как бы обменялись. Думаю, у Водолазкина всё несколько сложнее. Я увидела в судьбе Арсения не просто обмен двоих людей,
а цепочку. Устина пожертвовала собой ради Арсения, он пожертвовал собой ради девушки и её новорождённого ребёнка, а они, в свою очередь, пожертвуют собой ради следующих людей. Этот импульс и крутит колесо жизни, началом которого в спектакле является женщина, по своей природе способная породить новую жизнь.

Анна Котова — студентка 4 курса Высшей школы журналистики НИ ТГУ

На премьере спектакля «Лавр» я хотела проверить, пойму ли постановку, если не читала книгу. Роман — достаточно непростой для театра жанр: нужно передать происходящее, адаптировав его для сцены. Ощущения
в итоге смешанные. Я поняла сюжет, а также основную идею спектакля, однако было тяжело считывать фабулу, смыслы и символы в реальном времени, когда у тебя нет возможности остановиться и осмыслить их, как при прочтении. Как мне кажется, на «Лавра» нужно ходить не один раз, чтобы открывать и усваивать для себя что-то новое. Также, думаю,
всё-таки нужно прочитать роман, чтобы следить не за сюжетом,
а за идеей, которую хотел передать режиссёр, насколько она соотносится с видением писателя.

Не все сюжетные линии и персонажи показались мне уместными. Всё
в спектакле было сосредоточено на Арсении, второстепенные лица были скорее функциями, которые появляются и исчезают, а сами по себе какого-то веса и глубокой проработки не имеют (за исключением Фомы или Насти). Режиссёр словно «проехался» по верхам, упомянул персонажей, потому что надо было. В частности, это касается «Книги пути» — для меня сюжетно и идейно самого слабого действия. Оно воспринимается как связка между «Книгой отречения» и «Книгой покоя»,
а не самостоятельная история. Здесь почти нет событий, герой выбивается из линии своего развития (хотя он и должен быть другим человеком
в каждой части). Если Арсений, Устин и Лавр мне видятся одним персонажем на разных этапах жизни, то Арсений из третьей части — нет.

Интересной мне показалась работа с декорациями и пространством сцены. Крутящееся колесо — символ и пути, и Сансары, и цикличности истории. Этот образ как будто противопоставлен другому — лестнице, которая тоже является символом дороги, пути к Богу, но воплощает линейность истории и предполагает конечность, в отличие от колеса. Это заставляет задуматься, всё ли предопределено, повторится ли трагедия
в начале или герой поднимется на новую ступень.

Понравилась мне и работа театра с экраном. Хотя сюжетно кадры
не добавляли новой информации, они помогали проникнуться отношениями героев. Например, в самом спектакле достаточно коротко показана любовь Устины и Арсения. Зритель видит их встречу, а потом беременность и трагедию. Отсутствуют сцены, где они были счастливы друг с другом, мотивировка, почему, помимо чувства вины, Арсений одержим Устиной. Но на экране показывали, как они слушали музыку, веселились, гонялись друг за другом. Это эмоционально компенсирует отсутствие глубокой связи между персонажами. Также видео на экране — ретроспектива Лавра, как и весь спектакль. Бегущий за Устиной молодой Арсений вдруг сталкивается лицом к лицу с состарившимся собой. Таким образом, видеовставки следуют общей идее, усиливают передаваемую мысль и заполняют смысловые пробелы постановки.

Ксения Шевцова — выпускница Высшей школы журналистики НИ ТГУ, автор журнала о культуре и обществе «Нож»