02.11.2026
Алёна Кузнецова — студентка 4 курса специальности «Литературное творчество» Филологического факультета НИ ТГУ (мастерская Т.Е. Мейко)
Жирный прочерк
В меня ударила молния, меня нужно закопать. Вокруг никого нет, мне никто не поможет. Не получилось закопаться самому. Внутри бегают токи, но я не горю. Немного роюсь ногами в песке — вдруг сработает, и токи выйдут из тела наружу. Очень ярко в глазах, много света, я ослеп, пишу вслепую. Эйфория. Очень хорошо. Я бы хотел умереть сейчас, пока так хорошо. Все, сердце устало биться, я умираю.
В стакане что-то плавало, но я поздно заметил и проглотил. И обиду свою проглотил, потому что поздно уже было останавливать руку, держащую стакан. Давай, поджимай губы, хмурься, наивный скептик, тут нечего искать и не в чем копаться. Слова, что когда-то были железными скалами, рано или поздно обращаются в песок, и ветер раскидывает их по миру, песчинки стираются в пыль, а пыль — все равно что ничто — воспламеняется, стоит какому-то дураку зарыть в нее свои наэлектризованные пятки.
Кожа на руках шелушится. Прям ладони сохнут и шелушатся, и пальцы тоже. Как пять змей на руке. Ну вместо руки. Короче. Нужно все время мазать руки кремом, а я не мажу, а отрываю кусочки или откусываю, когда как. В целом, кожа безвкусная, но иногда, если аккуратно потереть ее на передних зубах, можно представить что она соленая. Или еще развлечение — можно долго чесать голову, а потом выскребать из-под ногтей мертвые белые хлопья. Вообще писать об этом очень мерзко. А говорить о таком вообще нельзя.
Кривая гравировка на —. Можно было и лучше. Небо вылилось за края и как-то неуместно расплескалось по кладбищу. Мыльный неестественный портрет улыбается, и все бессмысленно. Пробор неправильный на портрете, прическа, то есть, неправильная, в жизни была хорошая, а тут — черт пойми че. В жизни стригла мамина подруга, стригла быстро и дешево, каждый раз по-разному, каждый раз с девизом: «Не ссы, у меня рука легкая, а вообще, волосы не зубы, отрастут». У маминой подруги легко получалось, а у гравера руки-кувалды из —. Ладно. Все.
Ты не говори мне, если прочитаешь, а то мне будет неловко, и вообще стыдно, и я начну отнекиваться и отрекаться от всего. Я и сейчас не знаю, всегда ли я писал тебе правду, и сейчас пишу ли я правду, или придуриваюсь для удобства, или придуриваюсь для неудобства, или мне внимания захотелось, или — не знаю короче. Про стихи можешь сказать, я там старался, там я уже сто раз соврал, и мне просто любопытно, насколько убедительно.
Иногда думаю о тебе. Когда не умираю в попытках закопаться в песок. Тогда я тоже кое о чем думаю, но не скажу о чем. Я вообще ничего тебе не скажу.
Вот о чем точно не следует говорить, так это о любви. О ней лучше как о мертвом — либо хорошо, либо ничего. Поэтому никогда нельзя говорить о любви. Существует уйма вещей, о которых попросту страшно говорить. Я боюсь сказать тебе «ты». И не могу сказать «иди ко мне», как будто повелительное наклонение к тебе неприменимо.
Зато как невыразимо приятно, когда кошка сама, без повелительных наклонений, мостится рядышком, тычется мордочкой — тогда можно смело опускать руку на пушистое белое пузико, можно легонько чесать макушку, можно подставить под шершавый язык свою сухую ладонь. Фу ты. Опять я о любви.
Вот бы сейчас, как мамина подруга, срезать и отрастить заново — себя, волосы, кожу и это —. Но у меня руки-кувалды, и портрет получился мыльным и неестественным, и все бессмысленно.
Ах, милый и добрый Каверин
Я не верю тебе, не верю
И себе я не верю, Каверин
Я в таблице про легкость строчек
Поставил: —
Много выкидывается бумаги, много сжигается, дерево возвращается в землю, когда разлагается или когда оборачивается пеплом. Слои дерева, по сути, бумага, на которой уже все написано, и не надо больше ничего делать, все изначально цельно и самоценно — самое главное. Мои бумаги купаются в ванне, я поджег их, и старая добрая «чугунка» закоптилась. Больше никто не заругается, теперь бессмысленно переживать, это только моя «чугунка». Может, позже и я искупаюсь в пепле и саже.
Сам не разберу своего письма, хоть оно и печатное, а не нацарапанное, скажем, руками сумасшедшего старика. Левая пятка лениво ездит по холодному песку, на чем я остановился? Кажется, в меня ударила молния. Эйфория, счастье. Теперь можно умирать.
В стакане что-то плавало, но я поздно заметил и проглотил. И обиду свою проглотил, потому что поздно уже было останавливать руку, держащую стакан. Давай, поджимай губы, хмурься, наивный скептик, тут нечего искать и не в чем копаться. Слова, что когда-то были железными скалами, рано или поздно обращаются в песок, и ветер раскидывает их по миру, песчинки стираются в пыль, а пыль — все равно что ничто — воспламеняется, стоит какому-то дураку зарыть в нее свои наэлектризованные пятки.
Кожа на руках шелушится. Прям ладони сохнут и шелушатся, и пальцы тоже. Как пять змей на руке. Ну вместо руки. Короче. Нужно все время мазать руки кремом, а я не мажу, а отрываю кусочки или откусываю, когда как. В целом, кожа безвкусная, но иногда, если аккуратно потереть ее на передних зубах, можно представить что она соленая. Или еще развлечение — можно долго чесать голову, а потом выскребать из-под ногтей мертвые белые хлопья. Вообще писать об этом очень мерзко. А говорить о таком вообще нельзя.
это всего лишь тело, это всего лишь я
Кривая гравировка на —. Можно было и лучше. Небо вылилось за края и как-то неуместно расплескалось по кладбищу. Мыльный неестественный портрет улыбается, и все бессмысленно. Пробор неправильный на портрете, прическа, то есть, неправильная, в жизни была хорошая, а тут — черт пойми че. В жизни стригла мамина подруга, стригла быстро и дешево, каждый раз по-разному, каждый раз с девизом: «Не ссы, у меня рука легкая, а вообще, волосы не зубы, отрастут». У маминой подруги легко получалось, а у гравера руки-кувалды из —. Ладно. Все.
Ты не говори мне, если прочитаешь, а то мне будет неловко, и вообще стыдно, и я начну отнекиваться и отрекаться от всего. Я и сейчас не знаю, всегда ли я писал тебе правду, и сейчас пишу ли я правду, или придуриваюсь для удобства, или придуриваюсь для неудобства, или мне внимания захотелось, или — не знаю короче. Про стихи можешь сказать, я там старался, там я уже сто раз соврал, и мне просто любопытно, насколько убедительно.
Иногда думаю о тебе. Когда не умираю в попытках закопаться в песок. Тогда я тоже кое о чем думаю, но не скажу о чем. Я вообще ничего тебе не скажу.
Вот о чем точно не следует говорить, так это о любви. О ней лучше как о мертвом — либо хорошо, либо ничего. Поэтому никогда нельзя говорить о любви. Существует уйма вещей, о которых попросту страшно говорить. Я боюсь сказать тебе «ты». И не могу сказать «иди ко мне», как будто повелительное наклонение к тебе неприменимо.
Иди ко мне, я засуну тебя себе под ребра.
Зато как невыразимо приятно, когда кошка сама, без повелительных наклонений, мостится рядышком, тычется мордочкой — тогда можно смело опускать руку на пушистое белое пузико, можно легонько чесать макушку, можно подставить под шершавый язык свою сухую ладонь. Фу ты. Опять я о любви.
у меня нет
языка любви
Вот бы сейчас, как мамина подруга, срезать и отрастить заново — себя, волосы, кожу и это —. Но у меня руки-кувалды, и портрет получился мыльным и неестественным, и все бессмысленно.
Ах, милый и добрый Каверин
Я не верю тебе, не верю
И себе я не верю, Каверин
Я в таблице про легкость строчек
Поставил: —
Много выкидывается бумаги, много сжигается, дерево возвращается в землю, когда разлагается или когда оборачивается пеплом. Слои дерева, по сути, бумага, на которой уже все написано, и не надо больше ничего делать, все изначально цельно и самоценно — самое главное. Мои бумаги купаются в ванне, я поджег их, и старая добрая «чугунка» закоптилась. Больше никто не заругается, теперь бессмысленно переживать, это только моя «чугунка». Может, позже и я искупаюсь в пепле и саже.
Сам не разберу своего письма, хоть оно и печатное, а не нацарапанное, скажем, руками сумасшедшего старика. Левая пятка лениво ездит по холодному песку, на чем я остановился? Кажется, в меня ударила молния. Эйфория, счастье. Теперь можно умирать.
